СОРОК ДВА

АМЕТИСТ

В висках пульсирует боль. Тяжелая, ритмичная, как барабанный бой, она вырывает меня из сна без сновидений — из этой черной пустоты, где не было ни образов, ни звуков, ни даже ощущения времени.

Солнечный свет обжигает мои веки. Они словно склеились — то ли от вчерашней туши, которую я забыла смыть, то ли от чего-то другого, липкого и противного. Я стону, пытаясь пробиться сквозь пелену полубессознательного состояния, заставить мозг работать, заставить тело слушаться.

Поверхность под моим лицом кажется знакомой. Моя подушка. Моя кровать. Мой запах.

Но я не помню, как Майра везла меня домой. Черт, я почти не помню, что было после книжной ярмарки. Обрывки, клочки, фрагменты, которые не складываются в целую картину.

Ксеро была права насчет моих лекарств. Какой смысл принимать эти таблетки, если они не помогают избавиться от галлюцинаций? Если призраки все равно приходят, тени все равно движутся, голоса все равно шепчут? Они только вызывают у меня помутнение сознания, провалы в памяти, ощущение, что моя жизнь течет сквозь пальцы, как вода.

Из пересохшего горла вырывается зевок. Губы потрескались, язык шершавый, как наждачная бумага. Я с трудом открываю глаза — ресницы слиплись, приходится тереть их кулаком, — и вздрагиваю от яркого света.

Слишком ярко. Слишком больно.

Моргая, я пытаюсь собраться с мыслями. Сложить воедино разрозненные фрагменты вчерашнего дня.

Помню книжную ярмарку. Помню, как чувствовала себя знаменитостью — все эти взгляды, улыбки, просьбы сфотографироваться. Но в то же время помню и другое: ощущение самозванки, которая вот-вот попадется. Все были в таком восторге от книги о Ксеро, а у меня почти не было возможности поделиться новыми идеями. Моя «Рапунцель» никому не нужна. Мои фэнтезийные миры никого не интересуют.

— Важно не это, — резко говорю я вслух. Голос хриплый, чужой.

Что, черт возьми, произошло?

Человек, который изображал дьявола — Би Джей, Большой Дик Джонсон, — пригласил нас с Майрой обсудить аудиокнигу. Мы сели в его лимузин. Белая кожа, деревянная отделка, джаз из динамиков. И там был еще один. Тот, в капюшоне палача.

Как его, блядь, звали?

Палач? Да, кажется. Палач.

Я шарю по карманам в поисках телефона. Пытаюсь прогнать кучу ненужных воспоминаний, которые лезут в голову, мешая сосредоточиться.

Алкоголь. Шампанское, которое шипело пузырьками и быстро ударило в голову. Поездка на лимузине — короткая, но почему-то очень долгая. Мельком увиденное казино — неоновые огни, звон автоматов, толпа людей.

Все остальное — как в тумане. Белая пелена, за которой ничего не видно.

Не найдя телефон в карманах — я вообще в шортах, в каких шортах могут быть карманы? — я переворачиваюсь на бок. Медленно, осторожно, потому что голова тут же отзывается новой волной боли.

Щурюсь, глядя на прикроватную тумбочку.

Серьги. Мои любимые сережки-гвоздики с аметистами, которые я сняла перед сном.

Прикроватная лампа. Старая, керамическая, с трещиной на основании.

Фаллоимитатор Ксеро. Толстый, силиконовый, черный. Он лежит на салфетке, как музейный экспонат.

А еще там есть маленькая бутылочка. Прозрачное стекло, жидкость внутри — мутная, желтоватая, цвета утренней мочи. Этикетка, на которой корявым почерком выведено:

«ВЫПЕЙ МЕНЯ»

— Да уж, этого не случится.

Я наклоняюсь с кровати, чтобы посмотреть, не уронила ли телефон на пол. Пальцы шарят по ковру, натыкаются на пыль, на какой-то мусор, на провод от зарядного устройства.

Телефона нет.

Неужели я оставила его в машине Майры? Или в лимузине? Или в казино?

— Фу!

Я плюхаюсь обратно на кровать. Подушка взбивается, перья шуршат. И тут я замечаю блеск металла.

С другой стороны кровати. Там, где я обычно не сплю.

Нож.

Большой, кухонный, с широким лезвием, торчит из подушки. Прямо из центра, как в дешевом фильме ужасов. Перья разлетелись вокруг, белые клочья на черных простынях.

Под ножом — записка.

Ужас скручивает мои внутренности. Холодный, тяжелый камень падает в живот, давит на кишечник, сжимает желудок. Меня тошнит.

Неужели Ксеро — причина того, что произошло прошлой ночью? Неужели он каким-то образом проник в лимузин, отключил меня, притащил домой и приковал к кровати?

Резко вздохнув, я протягиваю руку. Пальцы дрожат, когда я вытаскиваю бумагу из-под лезвия. Стараюсь не распустить еще больше перьев, но они летят во все стороны, щекочут лицо, липнут к влажной коже.

Я подношу записку к свету. Щурюсь, пытаясь разобрать мелкий, как паутина, почерк Ксеро. Эти буквы, острые, как лезвия, наклоненные вправо, с длинными хвостами.

Ты представляешь опасность для себя и поэтому отстранена от занятий.

X

P.S. Будь хорошей девочкой и выпей средство от похмелья.

Отстранена?

Отстранена от чего? От жизни? От свободы? От права распоряжаться собой?

Я резко выпрямляюсь. Болевые рецепторы в черепе протестуют — голова взрывается новой волной боли, — но я не обращаю внимания. Спрыгиваю с кровати и неловко приземляюсь на корточки.

— Черт.

Голова кружится. Пол уходит из-под ног, стены качаются. Я с трудом поднимаюсь, хватаясь за край кровати, делаю шаг вперед...

И что-то дергает меня за шею.

Резко. Больно. Останавливая.

Я хватаюсь за горло и нащупываю знакомую кожу. Мой кожаный чокер, тот самый, что я носила вчера, чтобы скрыть синяки. Только теперь пряжка сзади прикреплена к чему-то металлическому. К цепи.

— Что за черт?

Я оборачиваюсь.

Цепь. Длинная, тонкая, но прочная, тянется от моего ошейника к крюку, вбитому в деревянную стойку кровати. Крюк новый, блестящий, явно только что установленный.

Сердце бешено колотится. Я тяжело дышу, раздувая ноздри, пытаясь втянуть достаточно воздуха, чтобы не закричать.

Как смеет Ксеро держать меня на привязи, как собаку?

Как смеет?

Я рычу. Настоящий звериный рык вырывается из груди. Пальцы дрожат, но я справляюсь с пряжкой — расстегиваю ее, сбрасываю ошейник на пол. Цепь гремит, ударяется о дерево, затихает.

Я свободна.

Смотрю на свое тело. На мне кремовый топ — тонкий, кружевной, не мой. И шорты в тон — тоже не мои. Удобные, мягкие, явно новые.

Я хмурюсь.

Он что, наряжает меня, как куклу? Пока я спала, он раздел меня, одел в это, причесал? Что еще он сделал?

Стараясь не поддаваться панике — дыши, Аметист, просто дыши, — я бегу вниз. Босиком, по холодному полу, через гостиную, к входной двери.

Заперто.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я едва сдерживаю крик — он застревает в горле, душит, требует выхода.

Это засов с двумя цилиндрами. Для открытия с обеих сторон нужен ключ. Хитроумная система, которую установил предыдущий владелец: если злоумышленник проникнет в дом через окно, он не сможет легко открыть дверь с помощью обычной ручки.

До сих пор я думала, что это отличная мера безопасности.

Этот подлый ублюдок только что запер меня в моем собственном доме.

Неужели он не понимает, что я могу вылезти из окна? Я не какая-то беспомощная девица. Я справлюсь.

Я иду в гостиную и распахиваю тяжелые шторы. Свет заливает комнату, освещает пылинки, танцующие в воздухе.

На дороге по-прежнему оживленнее, чем обычно. Полицейские машины с опознавательными знаками и без них занимают все свободные парковочные места. Люди в форме и штатском ходят от дома к дому, стучат в двери, задают вопросы.

Мои пальцы сжимают ручку окна.

Заблокировано. Заклинено. Не открывается.

Я дергаю сильнее — бесполезно. Он что-то сделал с механизмом, пока я спала.

Когда один из полицейских детективов — тот самый, что говорил со мной вчера, с седыми усами и тяжелым взглядом — выходит из дома Релейни, я прячусь за шторой. Сердце колотится где-то в горле.

Раздается звонок в дверь.

Я замираю.

Наверное, у него остались вопросы по поводу убийства Чаппи. Или он хочет проверить, как я. Или просто собирает показания у всех соседей.

Если я скажу ему, что не могу открыть дверь, потому что заперта изнутри без ключа, это только усилит его подозрения. Он спросит, кто меня запер. Он спросит, почему я не могу выйти. Он начнет копать.

А мне не нужно лишнее внимание. Совсем не нужно.

Звонок повторяется. Настойчивее, дольше.

Я стою неподвижно, затаив дыхание, надеясь, что он уйдет.

В глубине дома раздается глухой стук.

Я поворачиваюсь в сторону кухни. Замираю, не смея пошевелиться, боясь, что половицы скрипнут и выдадут мое присутствие.

Детектив звонит в третий раз. Потом, судя по звуку шагов, уходит. Возвращается в дом номер 11, как только поймет, что меня нет дома.

Проходит десять минут. Может, пятнадцать. Я стою у окна, глядя, как полицейские снуют туда-сюда, как любопытные соседи выглядывают из дверей.

Наконец я решаюсь пойти на звук.

Хватаю полупустую бутылку арманьяка — тяжелую, стеклянную, с длинным горлышком, — чтобы использовать ее как дубинку. Крадусь из гостиной в коридор. Прижимаюсь к стене, выглядываю за угол.

Кухня.

Все деревянные шкафчики распахнуты настежь. Их содержимое — банки, коробки, пакеты — разбросано по столешнице. Мука просыпалась белым облаком. Крупа рассыпана по полу. Консервные банки валяются на боку.

Большинство продуктов просрочены. Я редко готовлю, редко ем дома, предпочитая перекусывать чем попало. Но зачем он разбросал мою еду?

Даже дверца холодильника распахнута. Холодный воздух вытекает наружу, смешиваясь с теплом кухни. Я подхожу ближе и вижу, что последняя бутылка святой воды — та, что я купила с преподобным Томом, та, что он благословил, — исчезла.

Черт.

Как мне защититься от гнева Ксеро без святой воды? Без соли, которая осталась наверху, в нетронутом круге?

Это отвлекающий маневр. Я понимаю. Он хочет, чтобы я была слишком занята уборкой, слишком расстроена, слишком выбита из колеи, чтобы думать о побеге. Чтобы не искала выход, а просто сидела и ждала ночи.

Закрыв холодильник, я отворачиваюсь от захламленных прилавков. Подхожу к задней двери. Дергаю ручку.

Заперто.

Я даже не удивляюсь. Просто стою, смотрю на дверь и чувствую, как злость поднимается внутри, горячая, как лава.

Он что-то сделал со мной, пока я спала? Раздел, одел, приковал, запер, отключил интернет, украл телефон. Что еще?

Я поворачиваюсь к кухонному столу. Сексуальный контракт лежит на том же месте, где я его оставила — рядом с пятнами от кофе и разводами от пролитого вина. Но теперь на нем новая записка.

Тот же почерк. Те же острые буквы.

Если хочешь свободы, ты должна заслужить ее сегодня.

Последние три слова дважды подчеркнуты. Чем-то красным. Чем-то, что подсохло и потрескалось на бумаге.

Кровь.

Я откладываю записку. Просматриваю секс-контракт, пытаясь понять, что еще он подчеркнул. Пункты, которые я когда-то отметила в пьяном угаре, теперь выделены жирными линиями.

Фейсситтинг

Игра в страх

Унижение

Я пожимаю плечами. Бормочу в пустоту:

— Ты забываешь, что я отшельница. Держать меня взаперти — скорее раздражает, чем пугает. Я и так редко выхожу из дома.

Откладываю контракт. Поднимаюсь по лестнице с арманьяком в руке. Бутылка тяжелая, успокаивающая.

Ксеро, может, и забрал мой телефон, но я всегда могу написать Майре или маме с компьютера. У них обоих есть ключи от моего дома. Если мама не может приехать — а она редко может, слишком занята своей идеальной жизнью, — она может просунуть ключ в почтовый ящик, чтобы я сама себя выпустила.

Когда я поднимаюсь по лестнице, в голове всплывает воспоминание.

Палач.

Он ходил с нами в казино. Я помню его лицо — обычное, круглое, с пухлыми щеками и маленькими глазками. Оно выглядело так, будто его сбросили с большой высоты и собрали заново. Неправильное. Чужое.

Но почему я это помню? И что было дальше?

Отбросив мысль, я иду в кабинет. Ноутбук стоит на столе, где я его оставила, подключенный к зарядке. Зеленый огонек горит — все в порядке.

Я сажусь за стол. Включаю компьютер. Жду, пока загрузится система. Открываю почтовый клиент.

Быстро набираю сообщение Майре: «Где ты? Что случилось прошлой ночью? Я заперта в доме, Ксеро отключил интернет и украл телефоны. Приезжай с ключом».

Нажимаю «Отправить».

Появляется сообщение об ошибке.

АКТИВИРОВАН АВТОНОМНЫЙ РЕЖИМ

— Что?

Я проверяю папку «Исходящие». Письмо не отправлено. Висит в очереди, ждет подключения к сети.

В нижнем колонтитуле экрана мелким шрифтом написано:

СЕТЬ ОТКЛЮЧЕНА

Челюсть сжимается. До боли в зубах.

Может, он просто отключил меня от интернета? Отключил роутер, и все дела?

Я смотрю на строку меню в правом верхнем углу экрана. Нажимаю на значок Wi-Fi.

Список сетей. Несколько защищенных — соседских, с паролями. Несколько открытых, но слабых. Моей сети нет. Совсем.

Он отключил мне интернет. Полностью. И я не могу связаться с внешним миром.

Я заглядываю под стол. Роутер должен быть там — маленькая черная коробочка с мигающими огоньками, которую установили ребята из кабельной компании.

Пусто. Только провода, торчащие из стены, оборванные, бесполезные.

— Черт.

Кабельная компания настроила мне интернет год назад. С тех пор я ничего не трогала. Мои навыки устранения неполадок не простираются дальше того, чтобы выключать и снова включать роутер. А теперь даже этого не сделаешь.

Неужели Ксеро пытается воссоздать условия, в которых он оказался в камере смертников? Изоляция, одиночество, невозможность позвать на помощь?

Встаю с кресла. Иду на поиски запасного телефона. Того старого, дешевого, который я оставила в ящике тумбочки на случай чрезвычайных ситуаций.

Вхожу в спальню. Оглядываюсь в поисках признаков того, что здесь побывал злобный призрак, но все стоит на своих местах. Солнечный свет льется в окна, освещая черные простыни, ошейник и цепь, все еще прикрепленные к кровати. Перья от подушки разлетелись по полу.

С колотящимся сердцем подхожу к тумбочке. Открываю ящик.

Телефон цел. Старенький, кнопочный, с маленьким экраном. Я подключаю его к зарядке — батарея совсем села, индикатор мигает красным.

Через минуту экран загорается. Я ищу SIM-карту.

Ее нет.

— Да пошел ты, Ксеро, — бормочу я в пустоту.

Нет ответа. Нет упрека. Нет возмездия.

Потому что силы Ксеро наиболее слабы в дневное время. Солнце стоит высоко, льет свет сквозь окна, заливает каждый угол. Он не может проявиться, не может напасть, не может даже ответить.

Он ждет. Ждет наступления ночи, чтобы выйти из тени, из-за спины, из темноты под кроватью. И он запер меня, чтобы я не могла позвать на помощь. Чтобы не могла купить новую святую воду. Чтобы не могла убежать.

В груди разгорается гнев. Горячий, обжигающий, он заглушает нарастающий страх, топит его в адреналине.

Я расправляю плечи. Сжимаю кулаки. Врываюсь в ванную.

Я не могу позволить ему управлять моей жизнью. Не могу сидеть сложа руки и ждать, пока он решит мою судьбу.

Если сегодня он задумал что-то унизительное для меня, я буду готова. Я встречу его лицом к лицу. Я покажу ему, что Аметист Кроули не сдается без боя.

Но сначала мне нужно принять гребаную ванну.

Я включаю воду. Горячую, обжигающую, чтобы смыла с меня всю эту липкость, весь этот страх, всю эту ночь. Смотрю на свое отражение в зеркале — растрепанные волосы, размазанная тушь, синяки на шее.

И улыбаюсь.

Злой улыбкой. Безумной.

— Давай, Ксеро, — шепчу я. — Приходи сегодня вечером. Посмотрим, кто кого.