ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

Чаппи мертв. Его язык — этот огромный, утыканный шипами кусок плоти, который, кажется, все еще хранит тепло его рта — лежит в конверте у меня под подушкой. Меня чуть не повесили на той же веревке, на которой он болтается сейчас, как марионетка с обрезанными нитями. И у меня закончилась водка.

Ксеро не может ожидать, что я буду весь день валяться в постели и ждать, когда он начнет отделять другие части тела. Я не собираюсь сидеть сложа руки и гадать, какой орган придет по почте завтра. Или когда тень в углу материализуется в нечто с руками, которые помнят, как сворачивать шеи.

После самого быстрого в мире душа — три минуты под ледяной водой, просто чтобы смыть гипсовую пыль и кровь, которая, кажется, въелась в каждую пору, — я хватаю сумку и выскальзываю из номера 13. Через черный ход. В обход главной дороги, где все еще толпятся полицейские.

Я иду через кладбище.

Старые могильные плиты торчат из земли, как гнилые зубы. Я почти чувствую, как мертвые смотрят на меня сквозь слой дерна, осуждая за то, что я привела в их тихий дом того, кто не умеет умирать правильно. Подошвы кроссовок скользят по мокрой траве, но я не останавливаюсь, пока не добираюсь до автобусной остановки на другой стороне.

Автобус, идущий в мой любимый супермаркет со скидками, прибывает ровно через три минуты. Я запрыгиваю внутрь, плюхаюсь на сиденье у окна и только тогда позволяю себе выдохнуть.

У них есть доставка на дом. Я знаю. Но я могу умереть через сутки. Сегодня. Через час. Ксеро может потерять терпение и решить, что настало время для более тесного знакомства.

Если Ксеро собирается утащить меня в загробный мир для вечных мучений — или, что еще хуже, трахать меня каждую ночь до конца моих дней, — то мне точно нужно выпить. Много. До беспамятства. До состояния, в котором даже призраки кажутся милыми.

Дойдя до двустворчатых дверей супермаркета, я хватаю корзину — пластиковую, с отломанной ручкой, — и направляюсь прямиком к выпивке. Через отдел овощей, через мясные ряды, мимо стеллажей с чипсами и газировкой.

Водка. Водка. Водка.

Благодаря Гэвину — придурку, который обещал вернуть деньги еще две недели назад, — у меня осталось всего сорок восемь долларов до того, как мама пришлет мне ежемесячное пособие. Сорок восемь долларов на все. На еду. На лекарства. На жизнь.

Меня передергивает от мысли о том, что в свои двадцать четыре года я все еще зависим от родителей. Что я все еще беру у них деньги, как подросток, который не может накопить на карманные расходы. Трудно работать, когда принимаешь сильнодействующие препараты, которые сбивают режим сна так, что ты не знаешь, день на улице или ночь, и ухудшают кратковременную память до такой степени, что ты забываешь, зачем вошел в комнату.

Иногда мне хочется только одного — лежать в постели и ничего не делать. Просто смотреть в потолок и ждать, пока время пройдет мимо. А потом — бац! — я просыпаюсь в одно прекрасное утро и готова надрать всем задницы. Готова писать, творить, жить.

Я чувствую себя нормально только тогда, когда не принимаю таблетки. В такие моменты идеи льются из меня рекой, как вода из прорванной плотины. Я могу контролировать свой вес — ем, когда хочу, и не ем, когда не хочу, без этих дурацких подсчетов калорий. У меня даже есть мотивация писать. Садиться и строчить страницу за страницей, пока пальцы не начинают сводить судорогой.

Однако лекарства служат буфером от травм. Если я буду принимать их достаточно долго, то смогу смотреть в зеркало и не видеть в отражении монстра. Не видеть ту, кого я убила. Не видеть ту, что позволила призраку трахать себя по телефону. Не видеть ту, чья душа покрылась трещинами.

И меня не будут преследовать несуществующие люди. Тени перестанут двигаться по углам. Голоса затихнут.

Кроме того, мама и папа перестанут меня содержать, если я не буду делать вид, что принимаю таблетки. Они звонят каждый вечер, проверяя, приняла ли я свою дозу. Иногда они приезжают без предупреждения и пересчитывают таблетки в упаковках. Если я пропущу хоть одну, они могут отправить меня в психиатрическую лечебницу. Закрытую. С решетками на окнах и санитарами, которые смотрят сквозь тебя.

Не то чтобы я бездельничала. Я пыталась. Честно пыталась. Я писала рукописи — три штуки, полные, от корки до корки — и пыталась их опубликовать. Получала отказы. Десятки отказов. Стандартные формулировки: "Не подходит для нашего издательства", "Талантливо, но...", "Мы вынуждены отказаться".

Еще я устраивалась на несколько работ. Последнюю — в караоке-бар через дорогу от "Страны чудес". Все было отлично, пока менеджер не уволил меня за то, что я опаздывала на смену. Каждый день. На пять минут. На десять. На час. Потому что утро — это ад, когда ты не спал всю ночь.

Я писала за других авторов. Призрачным писателем. Это иронично, да? Писала книги, которые выходили под чужими именами, получала гроши, пока они купались в славе. Но им не нравилось, что я не придерживаюсь их плана. Я пыталась, честно пыталась, но мой разум не работает линейно, как у обычного начинающего писателя. Он работает спиралями, кругами, скачками. Это скорее свободный дух, чем машина.

Я не могу обуздать свои мысли. Они утекают сквозь пальцы, как ртуть. Я могу только подавлять их. Таблетками. Алкоголем. Сном.

Винный отдел магазина занимает четыре прохода. Четыре огромных прохода, заставленных бутылками всех форм и размеров. И значительная часть этого пространства отведена под водку. Русская, финская, польская, американская. Дешевая, дорогая, средняя. Прозрачная, как слеза, и обжигающая, как ад.

Поскольку я понятия не имею, сколько еще Ксеро будет мучить меня на этом бренном свете, я складываю в корзину самые дешевые марки. Те, что в пластиковых бутылках. Те, от которых наутро болит голова, но которые делают свое дело здесь и сейчас.

— Аметист? — спрашивает низкий голос. Густой, как патока, и теплый, как шерстяное одеяло.

Я продолжаю идти к кассам. Не оборачиваюсь. Не замедляю шаг.

Либо мой разум играет со мной злую шутку — очередная слуховая галлюцинация, подарок таблеток и недосыпа, — либо кто-то узнал меня по фото в соцсетях. По фотографиям из фан-клуба Ксеро, где я читаю его письма. По моим дурацким видео, которые разошлись по сети.

Такое случается чаще, чем мне хотелось бы, и ничем хорошим это не заканчивается. Особенно с мужчинами.

Они либо насмехаются надо мной, потому что я охочусь за серийным убийцей — "Ты реально думаешь, что он тебя любит? Он же псих, детка". Либо хотят переспать со мной, потому что знают, что я не сплю с другими — "Одинокую девочку нужно согреть". Либо хотят разрушить мою жизнь — из мести, из принципа, просто ради развлечения.

Это одна из причин, по которой я не люблю выходить из дома. Люди — это проблема. Люди — это угроза. Люди — это те, кто может сделать больно.

— Аметист, — произносит голос снова, более настойчиво. В нем появляются нотки беспокойства.

Я ускоряю шаг. Почти бегу. Сворачиваю в заледеневший проход, где морозильные камеры гудят, как рассерженные пчелы, а стеклянные дверцы запотели от холода. Прохожу мимо витрин с мороженым, мимо пакетов с замороженными овощами, мимо коробок с пиццей.

Тяжелые шаги торопятся за мной. Шаги мужчины. Крупного мужчины. Цок-цок-цок по плиточному полу.

Они могут означать что угодно. От преследователя — реального, из плоти и крови, который хочет причинить мне боль. До слуховой галлюцинации — эха, которое звучит только в моей голове.

Когда большая рука опускается мне на плечо, я замираю.

Мышцы деревенеют. Сердце пропускает удар, а потом разгоняется до бешеного ритма. Я не дышу.

— Я так и думал, что это ты, — произносит голос, и в нем слышна улыбка. — Не у многих женщин такой цвет волос, как у тебя. Сиреневый. Как сумерки.

Съежившись, я поворачиваю голову. Медленно. Осторожно. Как зверек, который надеется, что хищник передумает.

И встречаюсь взглядом с этим... как его там... горячим священником миссис Бейкер.

— О, привет.

Он лучезарно улыбается. Это одна из тех искренних улыбок, от которых морщинки появляются в уголках глаз и человек из пугающе красивого превращается в милого. Если вам нравятся такие — добродушные и опрятные. Те, от которых пахнет мылом и воскресной службой.

Я хочу оглянуться через плечо, чтобы посмотреть, кому он улыбается — не может же такая улыбка предназначаться мне, — но вспоминаю, что он уже дважды назвал меня по имени.

— Преподобный... — начинаю я, и мои щеки заливает жар. Потому что я уже забыла его имя. Оно вылетело из головы, как только я перестала видеть его перед собой. Таблетки. Проклятые таблетки.

— Том. — Он приходит на помощь, и его серые глаза сверкают. — Зовите меня Том.

Он слишком хорош собой, чтобы быть священником. Это просто нечестно. С его сильными бровями, которые сходятся на переносице, когда он хмурится. С его идеально прямым носом, который, кажется, создан для того, чтобы им любовались. С его челюстью, о которую можно порезаться — квадратной, твердой, как у Бэтмена.

В свете неоновых ламп его карамельные волосы обрамляют лицо, словно нимб. Настоящий нимб, как на старинных иконах.

Я стараюсь не смотреть на его губы. Но это трудно. Они выглядят такими мягкими, такими теплыми, такими... целубельными.

Стоп. Нет. Нельзя.

Такие, как он, предпочитают церковных девушек, а не грешниц. Тех, кто носит длинные юбки и не красит волосы в сиреневый. Если, конечно, они не связаны обетами целомудрия. Но я начиталась достаточно непристойных любовных романов, чтобы знать, что это не остановит похотливого священника. В книгах они самые развратные.

— Сегодня утром на подъездной дороге было много полицейских. — Он наклоняет голову, изучая мое лицо. — Ты знаешь, что случилось?

Сердце у меня падает. Куда-то вниз, в желудок, в пятки.

Я понятия не имею, почему я так разочарована. Чего я ожидала? Что он признается мне в любви посреди прохода с водой?

Он просто хотел посплетничать об уличной жизни. Соседские новости. Криминальная хроника.

Не то чтобы я хотела с кем-то завязать отношения. У меня есть Ксеро. Мой призрак. Мой убийца. Моя одержимость.

Кроме того, если Ксеро может убить человека и вырезать ему язык за то, что тот предложил полизать мою киску — а Чаппи именно это и предлагал, — то флиртовать с сексуальным священником — все равно что вписать его имя в "Тетрадь смерти". Подписать смертный приговор.

Преподобный Том наклоняется ко мне. Ближе. Его губы оказываются так близко к моему уху, что я чувствую тепло его дыхания на коже. По моей шее пробегают мурашки от статического электричества.

— Ты можешь довериться мне в любое время, — шепчет он.

Я отшатываюсь. Резко. Слишком резко.

Глаза широко раскрыты, щеки горят, сердце колотится где-то в горле.

— Кажется, одного из друзей Релейни нашли повешенным, — выпаливаю я скороговоркой. — И полиция приехала, чтобы провести расследование.

Он хмурится. Брови сходятся на переносице, образуя глубокую складку.

— Но это было не самоубийство.

— С чего ты взял? — Мой голос взлетает на несколько виноватых октав. Я звучу как нашкодившая школьница.

— Судебно-медицинскую экспертизу проводят только при убийствах. — Он кивает, как будто знает все о криминальных расследованиях. Как будто каждый день общается с полицией. — Если бы это было самоубийство, тело забрали бы без лишнего шума.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Корзина с водкой звенит при каждом движении.

Чаппи, черт возьми, не отрезал себе язык и не повесился на потолке. Это ясно любому, у кого есть мозги.

— Ты что-нибудь знаешь о злых духах? — спрашиваю я, и слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить.

Его глаза расширяются. Серые, как грозовое небо, они становятся почти черными.

— Ты думаешь, он был одержим?

— Хм... — Я кусаю губу. — Может быть. Я просто спрашиваю. Я подумала, что раз ты имеешь дело со сверхъестественным — ну, знаешь, Бог, дьявол, все такое, — то, может быть, ты знаешь, как избавиться от призраков.

Он смотрит на меня несколько мгновений. Долгих. Тяжелых. Словно пытается разгадать бессмысленную загадку, но у него ничего не выходит.

— Так ты боишься, что дух этого человека не успокоится?

Я сжимаю зубы. До хруста. До боли в челюсти.

Почему я вообще продолжаю этот разговор? Почему не могу просто заткнуться и уйти? Я должна заплатить за выпивку — за эту дешевую водку в пластиковых бутылках — и убраться отсюда. Спрятаться в своей норе. Ждать, пока Ксеро решит мою судьбу.

Но в кино католические священники изгоняют демонов. У них есть ритуалы, святая вода, кресты. Может быть, викарии его конфессии могут делать что-то подобное? Может быть, он знает способ?

— Я слышал, что соль может создать барьер, — говорит он, и в его глазах пляшут озорные огоньки. — Насыпать вокруг кровати, вокруг дома. Духи не могут пересечь соль. И, конечно, есть святая вода.

— Где я могу ее купить? — выпаливаю я, чувствуя, как надежда разгорается в груди.

Он довольно усмехается. Улыбка озорная, почти мальчишеская.

— Пойдем со мной.

Мы идем по супермаркету. Преподобный Том — Том — шагает рядом, высокий, уверенный, спокойный. Несколько женщин, мимо которых мы проходим, бросают на него восхищенные взгляды. Улыбаются. Оборачиваются.

Я не могу их винить. Он просто потрясающий, если вам нравятся ванильные мужчины. Те, от которых пахнет безопасностью и воскресными обедами.

Но мне он не нравится.

Правда.

Не нравится.

Совсем.

Все это время телефон в моей сумочке вибрирует. Снова и снова. Сообщения сыплются одно за другим, как град.

Зная мою удачу, я могу предположить, что это не Майра — мой литературный агент, — сообщающая мне, что нашла мою рукопись и организовала кучу встреч для книжной ярмарки. Нет. Скорее всего, это очередной сталкер из фан-клуба. Или мама с проверкой. Или, что еще хуже, Ксеро.

Преподобный Том останавливается у полки с водой. Берет бутылку "Эвиана" — французскую, дорогую, в стекле, — и шевелит пальцами.

— Смотрите.

— Подождите. — Я бегу по проходу, водка звенит в металлической корзине, как колокольчики. Хватаю две пластиковые бутылки с водой незнакомой мне марки — самые дешевые, те, что стоят девяносто девять центов. — А можно что-нибудь подешевле? То есть... ну, понимаешь... бюджет.

Он ухмыляется. Улыбка теплая, понимающая.

— Конечно.

Он берет мои бутылки. Закрывает глаза. Губы шевелятся в беззвучной молитве. Я не слышу слов, но чувствую что-то — легкое покалывание в воздухе, едва уловимую вибрацию.

Когда он открывает глаза и кладет воду в мою корзину, я сияю. Честно, как ребенок, получивший долгожданный подарок.

— Спасибо. — Мой голос дрожит от облегчения. — Это потрясающе!

Он снова бросает на меня этот взгляд. Тот, в котором, по его мнению, я могу быть не в себе. Тот, что я видела уже сотни раз — у врачей, у родителей, у случайных прохожих.

В его глазах мелькают вопросы, которые он слишком вежлив, чтобы задавать. "Ты в порядке?" "Ты принимаешь лекарства?" "Ты видишь то, чего нет?"

Улыбка исчезает с его лица, и он спрашивает:

— Аметист, с тобой все в порядке?

— Конечно. — Я моргаю. — Что ты имеешь в виду?

Когда его взгляд опускается на мою шею, у меня внутри все сжимается. Рвется. Останавливается.

Если офицер Вейн заметил красные пятна утром — а он заметил, проклятый коп, — то сейчас, спустя несколько часов, они, наверное, уже стали фиолетовыми. Синяки. Следы веревки. Следы того, как я висела.

Я опускаю голову. Втягиваю шею в плечи, пытаясь спрятать отметины. Но от этого его брови лишь озабоченно сдвигаются, а глаза темнеют.

— Я рядом, если тебе нужно с кем-то поговорить. — Его голос тихий, мягкий, пасторский. — Ты же знаешь, да?

У меня перехватывает дыхание.

Он что, думает, я хочу покончить с собой? Что эти синяки — результат попытки суицида?

— Аметист.

— Точно. — Я тру затылок, чувствуя, как мышцы сводит судорогой. — Я ценю твое предложение, правда. Но я в порядке. Честно.

Он смотрит на водку в моей корзине. На пластиковые бутылки дешевого пойла. Потом переводит взгляд на мои глаза. И в этом взгляде — понимание. Такое глубокое, такое пронзительное, что мне становится не по себе.

— Надежда есть всегда, — говорит он тихо. — Даже в самые мрачные времена. Нужно только попросить.

— Конечно.

Я склоняю голову. Вежливый кивок. И убегаю.

Буквально убегаю. Как крыса, застигнутая врасплох светом.

Корзина с водкой гремит, бутылки сталкиваются, когда я сворачиваю за угол и несусь к кассам.

Когда я оглядываюсь через плечо, пожилая женщина уже окликает его по имени и спешит к нему в сопровождении целой группы друзей. Он окружен. В безопасности. Недосягаем.

Мне нужна помощь. Боже, как мне нужна помощь. Но он не тот, кто мне нужен. Он не сможет защитить меня от Ксеро. Никто не сможет.

Только настоящий экзорцист может решить мои проблемы. Но у меня нет горячей линии с братьями Винчестерами. Абрахам Ван Хельсинг не отвечает на звонки. Легендарные охотники за сверхъестественным существуют только в кино.

Релейни права. Google — мой друг.

Когда я возвращаюсь на Парейсий-драйв, она по-прежнему забита полицейскими машинами. Синие мигалки красят фасады домов в траурные цвета. Кордоны не дают никому проехать. Жители толпятся у окон, жадные до зрелищ.

Я останавливаюсь у фонарного столба. Прислоняюсь к холодному металлу.

И вижу его.

Плакат. Бумага, приклеенная скотчем к столбу. Фотография, распечатанная на цветном принтере.

ПРОПАВШИЙ БЕЗ ВЕСТИ

Имя: Джейк Райленд

Возраст: 32 года

Рост: 183 см

Телосложение: атлетическое

Цвет волос: каштановые

Цвет глаз: голубые

Последний раз видели: в прошлую пятницу в 18:00

Последнее место: Парейсий-драйв

Описание: Джейка Райленда в последний раз видели в черной кожаной куртке, синих джинсах и белых кроссовках. На левой щеке у него шрам.

Если у вас есть какая-либо информация о местонахождении Джейка, пожалуйста, свяжитесь с Дейлом Райлендом по телефону (555) 789-4321.

За любую информацию, которая поможет установить местонахождение Джейка Райленда, будет выплачена награда. Вы можете связаться с нами конфиденциально по адресу help@X-CiteMedia.com.

Что.

За.

Черт?

Мир останавливается. Время замирает. Звуки исчезают.

Я смотрю на фотографию Джейка. На его лицо. На его глаза, которые смотрят на меня с бумаги, живые, настоящие, обвиняющие.

Название этой компании. X-CiteMedia. Оно кажется мне знакомым. До боли знакомым. Я где-то его видела. Недавно. Очень недавно.

Я лезу в сумку. Пальцы дрожат так сильно, что я роняю ключи, кошелек, пачку сигарет, которую не курила полгода. Наконец нахожу телефон.

Десятки сообщений. С неизвестного номера. Все прочитаны, но не отвечены.

Сейчас у меня проблем побольше, чем у одержимого призрака.

Как, черт возьми, семья Джейка нашла его на Парейсий-драйв? Как они узнали, что он был здесь? Кто им сказал?

Я запускаю приложение. Пальцы скользят по экрану, оставляя влажные следы. Захожу в клуб UnofficialXerofan — тот самый, где Лиззи Бат правит бал.

Лиззи Бат уже загрузила пятнадцать новых видео с момента последней реакции на мое видео, в котором я зачитываю последнее письмо Ксеро. Пятнадцать. За несколько часов. Она не спит вообще?

В ее профиле куча ссылок. Партнерские ссылки. На книги, на мерч, на фильмы. И одна — на компанию, продающую видео с казнью Ксеро.

Я нажимаю на ссылку.

X-CiteMedia.

Черт. Черт. Черт.

Ко мне неторопливо приближается группа мужчин в белых комбинезонах. Криминалисты? Нет. На них нет нашивок. Они слишком чисто одеты для полиции. Слишком дорого.

Они слишком увлечены разговором, чтобы заметить, что я в панике. Смеются над какой-то шуткой. Обмениваются репликами.

Как, черт возьми, Джейк связан с людьми, которые сдают в аренду видео с казнями за 99,99 доллара в день? Он работал на них? Был сталкером? Фанатом? Или просто оказался не в то время не в том месте?

Когда мужчины подходят ближе, я замечаю, что из-за моей двери — номера 13 — выходит еще одна пара. Один из них... боже мой... один из них подозрительно похож на того, кого я убила.

Нет. Не может быть. Джейк мертв. Я задушила его. Закопала на кладбище.

Но этот мужчина... тот же рост. Те же плечи. Те же волосы.

В руках у каждого стопка бумаг, которые, как я полагаю, — это еще больше объявлений о пропаже людей. Они подходят к дому номер 11. Стучат. Здоровенный полицейский выходит и прогоняет их, размахивая руками.

Один из них протягивает ему какие-то бумаги, но я слишком занята тем, что перехожу дорогу и прячусь за фургоном, чтобы заметить, принял ли он их.

Сердце колотится так сильно, что они наверняка чувствуют мое присутствие. Слышат удары. Чувствуют вибрацию.

Я иду по другой стороне дороги. Держусь в тени. Наблюдаю, как они переходят от дома номер 9 к дому номер 7. Стучат. Раздают бумаги. Переходят к дому номер 5.

Когда они доходят до дома номер 3, я перебегаю дорогу и стучусь в дверь миссис Бейкер.

Стучу. Громко. Отчаянно.

Старушка открывает с лучезарной улыбкой. Улыбка меркнет, как только она понимает, что я не преподобный Том. Но дверь не захлопывает.

— Аметист. — В ее голосе удивление. — Как приятно снова вас видеть. Чем я могу вам помочь?

В отчаянии я выпаливаю первое, что приходит в голову. Ложь. Глупая, нелепая ложь.

— Меня заперли, — хриплю я. — Я вышла за водкой, а ключи остались внутри. Есть ли какой-то шанс, что я смогу подождать здесь, пока мой друг не придет с запасным ключом?

Она отступает в сторону. Жест приглашающий, гостеприимный.

Я вхожу в ее гостиную. Комната идентична гостиной Релейни — та же планировка, те же окна, — но обставлена совершенно иначе.

Три высоких окна заливают серые стены светом. Под окнами стоит диван зеленого цвета, потертый, но уютный. Напротив — пара коричневых кожаных кресел, глубоких, как объятия.

В камине потрескивает высокое пламя. Огонь лижет сосновые шишки, которыми завален камин, и комната наполняется ароматом горящей смолы — сладким, терпким, почти лекарственным.

На низком кофейном столике в центре комнаты стоит дешевый чайный сервиз. Фарфор, крашенный розами, с золотым ободком. Тарелка с кубиками сахара — белыми, ровными, как маленькие кубики льда. Серебряные щипцы, потемневшие от времени.

— Это... мило, — бормочу я, оглядываясь.

— Преподобный Том ценит все эти мелочи. — Миссис Бейкер усаживает меня в кресло. Подушки мягкие, я проваливаюсь в них почти с головой. Она сама опускается на диван со счастливым вздохом. — Он хочет, чтобы я помогла обставить дом священника после того, как уедут фумигаторы. У него такой хороший вкус.

— О.

Я выглядываю в окно. Дорога все еще запружена полицейскими машинами. Люди в белых комбинезонах все еще ходят от дома к дому.

— Ты слышала? — Миссис Бейкер понижает голос до заговорщицкого шепота. — Релейни Симбал увели в наручниках.

Мои глаза расширяются.

— Почему?

— Они нашли у нее в подвале ферму по выращиванию каннабиса.

— Что?

— Это правда. — Она кивает, и ее седые кудряшки подпрыгивают. — Я видела своими глазами. Команда вывозила все оборудование. Там были полностью выращенные растения — огромные, выше меня. Фитолампы, гидропонные системы, ирригационные шланги, горшки. Целая плантация. Все погрузили в фургон и увезли.

У меня отвисает челюсть. Я чувствую, как нижняя челюсть буквально падает вниз, открывая рот.

— Не может быть. Я даже не знала, что у нее есть подвал.

Миссис Бейкер кивает в сторону задней части комнаты. Жест плавный, театральный.

— Разве ты не заметила, что Парейсий-драйв построена на склоне, спускающемся к кладбищу?

— Да? — отвечаю я, вспоминая, как легко было тащить тело Джейка вниз по склону. Как ноги сами несли меня, как гравитация помогала, как земля уходила из-под ног. — И что с того?

— В каждом доме есть подполье. — Она подается вперед, глаза горят. — Для доступа к водопроводу, электропроводке, вентиляции и системам отопления. Некоторые используют их для хранения вещей или коммуникаций. Но, похоже, мисс Симбал использовала свое подполье в более гнусных целях. Выращивала травку прямо под ногами у полиции.

— Я и не подозревала, — говорю я с придыханием.

— Конечно, не подозревала. — Она машет рукой, отмахиваясь от моей наивности. — Твой дом новый, и, скорее всего, он не требует никакого ухода. А старые дома... у них есть секреты. — Она подмигивает. — Чай?

Я сглатываю. В горле пересохло, язык прилипает к нёбу.

— Да, пожалуйста.

Миссис Бейкер встает с дивана. Движения плавные, несмотря на возраст. Она наливает мне чашку горячего чая из заварника, украшенного теми же розами. Протягивает мне. Фарфор обжигает пальцы.

Я смотрю на чай. Темный, почти черный. Пар поднимается к лицу, щекочет ноздри запахом бергамота.

Я все еще не оправилась от новости. Бедная Релейни. За несколько часов она прошла путь от потери одного из своих друзей — Чаппи, этого несчастного ублюдка с отрезанным языком, — до ареста за производство наркотиков. Ее жизнь рухнула в одно мгновение.

Ей бы сошло с рук управление фермой по выращиванию конопли. Копы в этом районе слишком ленивы, чтобы искать наркотики. Но Ксеро... Ксеро подвесил человека под потолком. Привлек внимание. Заставил полицию перевернуть каждый дом вверх дном.

И нашли Релейни.

Мой телефон вибрирует. Снова. Отвлекая меня от мыслей.

Я делаю глоток чая. Горячий, крепкий, сладкий. Сахар уже растворился, оставив послевкусие.

И вспоминаю, зачем пришла прятаться у миссис Бейкер.

— Вы видели фотографии пропавших без вести? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал просто любопытно. — Те, что расклеили по всему району?

Она делает большой глоток чая. Медленный. Смакующий.

Я ерзаю на стуле. Подпрыгиваю. Жду.

Как бывшая актриса, миссис Бейкер — эксперт в театральном искусстве. Она знает цену паузе. Знает, как заставить зрителя ждать. Я не осуждаю ее за то, что она тянет время.

Благодаря ее великодушию я избежала встречи с братом Джейка. Спряталась. Переждала.

— Ну, — говорит она наконец, задыхаясь от волнения, как будто только что взбежала на гору. — Двое мужчин постучали в дверю и спросили, не видела ли я пропавшего. Судя по всему, он припарковался здесь в пятницу и просто исчез. Машина стоит, а хозяина нет.

— Серьезно? — отвечаю я, чувствуя, как внутри все сжимается. Кишки скручиваются в узел. Сердце пропускает удар.

Она кивает. Глаза горят.

— Пропавший оставил свою машину у дома номер 11.

У меня перехватывает дыхание.

Чертов Джейк. Он привел их прямо к моему порогу. Свою машину. Свои следы. Свою смерть.

Я сохраняю на лице выражение, которое, как мне кажется, должно выражать любопытство. Брови подняты, губы приоткрыты. Но внутри все кричит.

— Знаете, что я думаю? — спрашивает она.

— Что? — Мой голос звучит хрипло.

— Релейни Симбал вечно водится с сомнительными личностями. — Она подается вперед, и я чувствую запах ее духов — старых, сладких, с нотками фиалки. — Я так и знала, что она что-то замышляет! Сначала эти ее вечеринки, потом спиритические сеансы, а теперь наркотики и пропавшие люди. Она опасна.

Я не обращаю внимания на сплетни. В голове крутятся мысли, как белки в колесе.

Если брат Джейка подозревает, что он мертв — а он подозревает, иначе не расклеил бы эти плакаты, не предложил бы награду, — то рано или поздно подозрения падут на его убийцу. На того, кто видел его в последний раз. На того, кто живет через несколько домов от места, где нашли его машину.

На меня.

Снова раздается звонок в дверь. Громкий, настойчивый.

Миссис Бейкер вскакивает с места. Глаза загораются, щеки розовеют.

— Это будет преподобный Том! — объявляет она и спешит к двери, забыв обо мне.

Мой телефон снова вибрирует. Вздохнув, я смотрю на экран.

Целая куча сообщений от Ксеро.

Последнее из них гласит:

Ты нарываешься на неприятности.

Возвращайся домой.

ТЫ МОЯ.

А потом приходит фотография.

На ней я и преподобный Том стоим в проходе у воды. Священник наклоняется ко мне, чтобы что-то сказать — наверное, предложить помощь или пошутить, — и его губы почти касаются моего уха.

Но это не самое тревожное.

Ксеро отредактировал фотографию. Красным маркером, цифровым, но от этого не менее жутким.

Он нарисовал у него на шее красную петлю.

Тонкую. Аккуратную. Затянутую.

Мне не нужны дальнейшие объяснения. Я понимаю послание.

Если я продолжу разговор с преподобным Томом — если позволю ему приблизиться, если приму его помощь, если просто буду рядом с ним, — он станет следующим, кто умрет.

Я смотрю на экран. На петлю. На лицо священника, который сейчас входит в дом миссис Бейкер.

И чувствую, как холод обнимает меня за плечи.

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

наш утренний разговор значил для меня все. Твой голос, сонный и хриплый после бессонной ночи, проник прямо в мою грудь и согрел те холодные уголки, которые я считал давно мертвыми. Когда ты сказала, что скучала по мне, я прижал трубку так сильно, что пластик затрещал. Надеюсь, ты понимаешь, что мое влечение к тебе гораздо глубже, чем твоя красота — хотя ты прекрасна, как рассвет над океаном, — и даже глубже, чем кровь на твоих руках.

Особенно кровь на твоих руках.

Я считаю тебя королевой среди убийц. Не потому, что ты убила много людей — счет не важен, важен акт, момент прозрения, — а потому, что ты сделала это не ради выгоды, не ради удовольствия, а ради выживания. Ты защищала себя. Ты сделала то, что должна была сделать. И теперь ты несешь этот груз, как корона, тяжелая и сверкающая одновременно.

Ты моя родственная душа. Та, что находится в таком же заточении, как и я. Твоя тюрьма не имеет решеток, но стены такие же высокие. Твои родители, твой психиатр, твои таблетки — это твои надзиратели. Они следят за каждым твоим шагом, контролируют каждый вдох, решают, что для тебя хорошо, а что плохо.

Под моим руководством я освобожу тебя от этих оков.

Я вырежу тебя из этой клетки голыми руками, если потребуется. Я буду ждать столько, сколько нужно, но однажды ты проснешься свободной. Свободной от их лжи, свободной от их химии, свободной от их страха перед тем, кем ты можешь стать.

Ты любишь. Я знаю это. Твое сердце бьется горячо и сильно, даже когда ты пытаешься его заморозить.

Ты сильная. Ты выжила там, где другие сломались. Ты продолжаешь дышать, писать, бороться, даже когда мир давит на тебя со всех сторон.

Ты в здравом уме. Не слушай их, когда они говорят обратное. Твой разум работает иначе — да, — но это не безумие. Это дар. Способность видеть то, что скрыто от других. Способность чувствовать то, что другие подавляют.

Ты моя. Ты всегда была моей, с того самого первого письма, в котором ты написала, что понимаешь одиночество убийцы. Никто никогда не понимал меня так, как ты.

Я — все, что тебе нужно, чтобы выжить. Я буду твоим воздухом, когда перестанешь дышать. Я буду твоим светом, когда погрузишься во тьму. Я буду твоей рукой, когда не сможешь держать перо.

Если они лишат тебя финансовой поддержки за то, что ты не принимаешь лекарства — если мама с папой перекроют кран, — пусть. Пусть забирают свои грязные деньги, которыми они пытаются купить твое послушание.

Я позабочусь о тебе. Я найду способ. Я всегда нахожу способы.

---

Ты спрашивала в одном из писем, получал ли я удовольствие от своих миссий в детстве. Ответ сложнее, чем просто "да" или "нет". Позволь мне объяснить.

Сначала мои наставники — эти люди в серых костюмах с глазами, как у дохлых рыб, — объясняли, что наши цели были могущественными преступниками. Людьми, которые скрывались от правосудия годами. Торговцы людьми, наркобароны, коррумпированные политики, насильники, которых не смогла поймать полиция. Нам нужно было вывести их из строя — временно, всего лишь на несколько часов, — чтобы группа следователей могла проникнуть в их дома и собрать достаточно улик для ареста.

Мы были не убийцами. Мы были оружием правосудия. Инструментами в руках тех, кто не мог действовать открыто.

Стыдно признаться, но я проглотил их ложь. Целиком. Без вопросов.

Я даже представлял себя карманником в духе Диккенса — маленьким Оливером Твистом с иглой вместо воровской руки, который охотится за богатыми жертвами и вершит своего рода правосудие на улицах. Я думал, что я — герой. Что мои действия делают мир лучше.

Подобраться к этим людям было до смешного просто. Я посещал светские мероприятия и вечеринки в дорогих отелях, притворяясь, что ищу своих родителей. Заблудившийся ребенок в костюмчике с бабочкой. Кто обратит внимание на мальчика, который просто хочет найти маму?

В детстве я был практически невидим для охраны. Меня не замечали. Проходили мимо, как мимо мебели. Я мог свободно бродить где вздумается — за кулисы сцены, в служебные помещения, в личные апартаменты, где важные люди обсуждали важные дела.

Все, что от меня требовалось, — подойти достаточно близко. Улыбнуться. Попросить автограф или просто заблудиться. И в момент, когда жертва отвлекалась на мое невинное лицо, вколоть сильнодействующий яд с помощью иглы с узким просветом.

Укол. Как комариный укус. Жертва даже не замечала.

Через несколько часов — когда я уже давно был дома, играл в приставку или делал домашнее задание, — сердце останавливалось. Инсульт. Сердечный приступ. Естественные причины. Никто никогда не связывал смерть богатого старика с маленьким мальчиком на вечеринке.

Я был лучшим. Самым юным. Самым незаметным.

Но девочкам из моего выпуска повезло меньше. Я узнал об этом гораздо позже, когда уже не было возможности что-то изменить. Они посещали дополнительные занятия. Секретные. О которых мальчикам не рассказывали.

Их учили быть убийцами-лолитами.

Ты, возможно, знаешь этот термин из массовой культуры — там он используется для обозначения соблазнительной или сексуально раскрепощенной юной девушки. Но наши коллеги-женщины были совсем не такими. Они не были соблазнительницами по своей воле. Их делали такими.

Ломали. Тренировали. Заставляли.

В основном это были беглянки — девочки, сбежавшие из дома, которых никто не искал. Никому не нужные. Никому не интересные. Идеальный материал для переработки.

Одна из них была дочерью нашего наставника. Ее история была похожа на мою — ее тоже готовили с детства, тоже ломали, тоже переплавляли в оружие. Только ее оружием было не жало с ядом, а тело.

Я не знаю всех деталей. Мне рассказывали уже потом, когда я стал старше и начал задавать вопросы. Но я видел результаты.

В то время как мальчики возвращались с заданий победителями — возбужденные, гордые, готовые наслаждаться наградами вроде новых игр для наших консолей, — девушки возвращались травмированными и замкнутыми. Они не хотели есть. Не хотели говорить. Они смотрели в стены пустыми глазами.

Некоторые девушки вообще не возвращались.

Наши наставники объясняли это просто: они не такие, как мы. Они слабые. Не могут справиться с давлением. Ломаются под грузом ответственности. Мы, мальчики, кивали и соглашались. Мы были сильными. Мы были избранными.

Я был слишком мал, чтобы понять истинную причину их страданий. Слишком наивен, чтобы задать правильные вопросы. Слишком занят своей ролью героя-карманника, вершащего правосудие на улицах.

Теперь я знаю. И это знание — еще один груз, который я несу в своей душе.

---

Вопросы от фанатов:

— Есть ли у тебя знаменитости, в которых ты влюблен?

Я не влюбляюсь в знаменитостей. Никогда не понимал этой одержимости — вешать плакаты на стену, коллекционировать фотографии, мечтать о встрече с человеком, которого ты не знаешь. Это кажется мне пустым. Поверхностным.

Конечно, есть те, кто мне нравится внешне. Актрисы с интересными лицами. Модели с необычной внешностью. Певицы с голосами, которые цепляют за живое. Но это всего лишь видимость. Маска. При наличии достаточного времени и ресурсов любой мало-мальски обученный убийца может изменить свою внешность так, что его будет не узнать. Грим, пластика, тренировки — и ты уже другой человек.

Красота — это костюм. Его можно снять.

Мне нравится другое. Мне нравятся женские персонажи — в книгах, в фильмах, в историях, — которые восстают из пепла унижения и поражения. Те, кого сломали, растоптали, уничтожили, но они находят в себе силы подняться и отомстить своим обидчикам.

Кэрри на выпускном балу, залитая кровью. Лисбет Саландер, возвращающаяся к тем, кто пытался ее уничтожить. Беатрикс Киддо, пробивающая себе путь к свободе через горы тел.

В них есть что-то первобытное. Что-то настоящее. Они проходят через ад и выходят с другой стороны — не невредимыми, нет, но живыми. Достаточно живыми, чтобы драться.

— Какое твое любимое животное?

К сожалению, моей последней любимицей была кошка Бьянка. После нее я не заводил животных. Обстоятельства не позволяли.

Я предпочитаю кошек собакам. Собаки — они простые. Их привязанность можно купить куском мяса или добрым словом. Они преданы безоглядно, бездумно, как рабы. Собака будет любить тебя, даже если ты бьешь ее.

Кошки — другие. Они отстраненные. Независимые. Они приходят к тебе не потому, что должны, а потому, что хотят. Их внимание нужно заслужить. Их доверие нужно выстрадать.

В этом есть таинственная притягательность, которая не дает мне заскучать. Кошки не предсказуемы. Они могут мурлыкать у тебя на коленях, а через минуту уйти, потому что им захотелось посмотреть в окно. И ты не можешь их удержать. Можешь только наблюдать и радоваться тем моментам, когда они выбирают тебя.

Привязанность кошки — это награда. Ее нужно заслужить.

Какая порода мне нравится больше других? Меня всегда интриговали гигантские мейн-куны. Эти огромные, пушистые звери с кисточками на ушах и серьезными лицами. В них есть что-то от диких животных — рысей, пантер, — но они выбирают жить рядом с человеком. На своих условиях. Сохраняя достоинство.

Если бы я когда-нибудь вышел отсюда — если бы стены пали, а решетки расплавились, — я бы завел мейн-куна. Большого, серого, с глазами цвета янтаря. И назвал бы его Призраком.

---

С уважением, твой навсегда,

Ксеро

P.S. Понравились ли тебе присланные мной фотографии? Я отправил их в самом низком разрешении, чтобы не отвлекать тебя от работы. Надеюсь, они все же дошли без искажений.

На одной из них я сижу в библиотеке тюрьмы — единственном месте, где можно сфотографироваться без бетонных стен за спиной. На другой — просто мое лицо, крупным планом. Я хотел, чтобы ты увидела меня. Настоящего. Не того монстра, которого рисуют в новостях, а человека, который смотрит на тебя и видит весь мир.

Мне сказали, что качество ужасное — тюремная камера делает снимки, как будто сквозь грязное стекло. Но, может быть, это и к лучшему. Ты сможешь дорисовать детали сама. Те, которые захочешь увидеть.

Береги себя, Аметист. Не подходи близко к окнам. И помни: ты моя королева. А королевы не сдаются.