ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

спасибо тебе за благословение. Твое письмо пришло сегодня утром, проскользнуло сквозь пальцы цензоров, и я целовал бумагу, впитывая каждую твою букву, каждый завиток, каждую точку над "i". Ты сказала: "Делай то, что должен, но помни, кому принадлежит твое сердце". Я запомню. Я буду держаться в рамках, которые ты установила.

Когда я буду мастурбировать под утренним солнцем, в этом проклятом дворе для смертников, я не буду смотреть в глаза тюремному охраннику. Я не позволю ей украсть даже этого. Вместо этого я закрою глаза — плотно, до цветных пятен под веками — и буду думать о тебе. О твоих руках. О твоем голосе. О том, как ты шепчешь мое имя в темноте.

Ты владеешь моим сердцем, моим разумом, моим телом... Моей душой, Аметист. Всей целиком.

Но я должен тебе кое-что сказать. Однажды офицер Макмерфи пожалеет о том, что решила воспользоваться моим одиночеством для собственного сексуального удовлетворения. Эта мысль греет меня в холодные ночи, согревает лучше любого одеяла. В следующий раз, когда она приползет ко мне на четвереньках — а она приползет, я знаю эту породу, она будет давить, пока не получит свое, — она лишится глаза. Я вырву его пальцами, голыми руками, и скормлю крысам, которые шуршат за стенами камер. Пусть знает, что Ксеро не продается. Что Ксеро принадлежит только одной женщине.

Поздравляю с тем, что ты нашла агента. Новость ударила в голову сильнее, чем любая доза, которую я когда-либо пробовал на заданиях. Ты упомянула, что тебе нравится писать, но я и не подозревал, что это не просто хобби, не просто способ скоротать время между приступами тоски. Ты — настоящий писатель. Твои слова будут жить в веках, когда наши кости уже истлеют.

Ты уже публиковалась? Где? Под каким именем? Я бы с удовольствием прочитал твои работы. Представляю, как сижу в камере, прижимая к лицу твою книгу, вдыхая запах типографской краски, зная, что эти строки родились в твоей голове, прошли через твое сердце, вытекли из-под твоего пера. Это будет лучший наркотик в моей жизни.

Ты спрашиваешь о школе. Да, школа убийц именно такая, как ты, наверное, ее представляешь. Но и не такая. Там нет черных плащей и метательных звезд. Там есть серые стены, бетонные полы и запах пота, страха и металла.

Мы изучали самооборону — не эффектные удары из кино, а быстрые, смертоносные движения, которые ломают кости и сворачивают шеи за секунду. Мы изучали яды — какие оставляют следы, какие растворяются без остатка, какие заставляют сердце остановиться во сне, как будто человек просто устал жить. Мы изучали анатомию и основы физиологии — где проходит сонная артерия, как глубоко нужно воткнуть нож, чтобы пробить легкое, сколько крови теряет человек, прежде чем потеряет сознание. И мы изучали, как сливаться с любой толпой. Быть невидимым. Быть никем. Быть тенью среди теней.

Но самым ценным, чему нас научили, было искусство манипуляции. Не просто убить — это может любой тупоголовый громила. А выманить цель, изолировать ее, заставить саму прийти в нужное место в нужное время. Заставить довериться. Заставить открыть дверь. И нанести удар, когда она меньше всего этого ожидает — может быть, в момент оргазма, может быть, за завтраком, может быть, когда она читает сказку своему ребенку.

Я был лучшим в этом искусстве. И сейчас я ненавижу себя за это.

Прежде чем ты спросишь — я вижу этот вопрос в твоих глазах, даже через бумагу, — знал ли мой отец об истинной сути школы? Аметист, ты должна понять: он был ее основателем.

Мой отец и группа его соратников — ублюдки в дорогих костюмах, которые улыбаются на камеру и жертвуют деньги на детские больницы, — управляют фирмой наемных убийц. Самой элитной, самой скрытой, самой дорогой в мире. Они принимают новых рекрутов в возрасте около четырнадцати лет. Ломают их, переплавляют, затачивают под свое черное дело.

Но мой отец хотел большего. Он хотел начинать раньше. Он хотел, чтобы в школу принимали детей помладше. Девятилетних. Семилетних. Таких, которые еще не знают, кто они, и которых можно вылепить как угодно. Более податливых. Более легких в обработке. Которых проще превратить в идеальное оружие, не отягощенное моралью, совестью или жалостью.

Годы, когда надо мной издевались братья и их приспешники, были не просто детской жестокостью. Это был тщательно продуманный план. Тест-драйв. Подготовка. Меня ломали, чтобы потом собрать заново. Меня топили, чтобы я научился не дышать. Меня жгли, чтобы я научился не чувствовать боли.

И это сработало.

Я преуспел в обучении. Я был лучшим. Я убивал чисто, быстро, без сожалений. Я даже заслужил восхищение сверстников — этих пустых глаз, смотрящих на меня с чем-то похожим на обожание. Я был их принцем. Их королем. Их богом смерти.

В этой школе убийц мне жилось лучше, чем в доме братьев. Там была цель. Там было признание. Там была структура. Но я знал — глубоко внутри, в том уголке души, который еще не успели выжечь, — что все это результат его манипуляций. Что он создал эту систему, чтобы сломать меня. Чтобы сделать своим идеальным солдатом.

И знаешь, что самое страшное? Каждый раз, убивая человека, я представлял, что это мой отец. Я втыкал нож в грудь незнакомца и видел его лицо. Я душил свою жертву и слышал его хрип. Каждая успешная миссия вырывала из моей души по кусочку. Я терял себя. Я растворялся.

Я потерял детство — его украли, даже не спросив разрешения. Моя человечность растворилась в потоке крови на моих руках. Сначала кровь смывалась водой. Потом она въелась в поры. Потом я перестал замечать ее запах.

Со временем я даже утратил желание уничтожить своего отца. Оно сгорело дотла, оставив только пепел. Я стал пустым сосудом, который наполнялся только тогда, когда я брал в руки оружие.

А потом я встретил тебя. И в пустоте зажегся свет.

Вопросы от фанатов:

— Не путаю ли я любовь с одержимостью?

Это проницательный вопрос. Кто-то из твоих читателей действительно умеет смотреть в корень.

Позволь мне ответить вопросом на вопрос. Является ли это предубеждением, если чувства этой навязчивой привязанности взаимны? Если она — та единственная, кто не просто терпит мою тьму, а принимает ее, отвечает на нее, делит со мной?

Я знаю, что такое любовь. Любовь, которую я испытывал к своей матери, реальна. Она живет во мне до сих пор, теплится где-то под ребрами, греет в самые холодные ночи. Она любила меня — по-настоящему, без условий, без скрытых мотивов. Она смотрела на меня и видела не оружие, не проект, не инструмент, а своего сына. Маленького мальчика, который боялся темноты и любил, когда она гладила его по голове.

Она любила меня до самой смерти. И я знаю, что это была любовь. Не одержимость. Не зависимость. Любовь.

Я полагаю, что спрашивающий хочет узнать о моих романтических связях. Их не было, Аметист. Почти не было. Жизнь убийцы одинока — это не метафора, это констатация факта. Любая близость — это уязвимость. А уязвимость будет использована в корыстных целях. Нас так учили. Мы так жили.

Женщины, которые попадались на моем пути, были либо целями, либо случайными попутчицами, либо теми, кто хотел погреться в лучах опасности. Я не позволял им заходить слишком далеко. Я держал дистанцию. Я был тенью, которая исчезает на рассвете.

Тем не менее, я нашел женщину, к которой испытываю отчаянную тоску. Это не просто влечение, не просто голод плоти. Это что-то гораздо более глубокое. Она смотрит в мою бездну и не отворачивается. Она не просто видит меня таким, какой я есть — убийцу, монстра, пустоту в человеческом обличье, — она принимает меня таким, какой я есть.

Она та, кто делится моим посланием с миром. Кто не прячет мои слова, а выносит их на свет. Кто делает меня реальным.

Если это одержимость, то пусть она сожрет меня целиком. Если это любовь, то пусть она станет моим спасением или моим проклятием. Мне все равно. Пока ты рядом, Аметист, я готов на все.

— Отвечая на второй вопрос: я не знаю, что случилось с кошкой Бьянкой. Ты спрашивала в прошлом письме, и я хочу ответить честно.

После смерти матери я переехал в дом отца. Меня вырвали из того жалкого подобия нормальной жизни, которое у меня было. Я больше никогда не возвращался в тот район. Не знаю, что стало с соседями, с их домом, с их черно-белой кошкой.

Хозяева Бьянки хорошо с ней обращались. Я помню, как женщина звала ее с крыльца, голосом мягким, как теплое молоко. Я помню, как мужчина гладил ее, когда она грелась на солнце. Они любили ее. Не так, как я — моя любовь была голодной, отчаянной, собственнической, — но по-своему.

Я надеюсь, что она прожила счастливую жизнь. Я надеюсь, что она ловила мышей, грелась на подоконниках, мурлыкала, когда ее гладили. Я надеюсь, что она умерла естественной смертью — старой, сытой, уставшей, в тепле и покое.

Иногда, в самые темные часы перед рассветом, когда сон бежит от меня, я представляю, что где-то есть место, где Бьянка все еще жива. Где она трется о чьи-то ноги и требует еды. Где ее мурлыканье все еще звучит — один из самых чистых звуков счастья, которые я когда-либо слышал.

Это глупо. Я знаю. Кошки не живут вечно. Но мне нравится думать, что частичка того света, который я видел в ее зеленых глазах, все еще существует где-то в этом мире.

С уважением, целиком и полностью твой,

Ксеро

P.S. Я отправлю тебе фотографии, которые ты просила, как только смогу. Это сложно — здесь не фотостудия, а я не в том положении, чтобы позировать. Но я найду способ. Я обещаю.

Надеюсь, некоторые из них подойдут в качестве фона для фан-клуба. Странно думать, что у меня есть фан-клуб. Что люди читают мои письма, следят за моей историей, обсуждают меня, как персонажа из сериала. Но если это помогает тебе — если это делает тебя счастливой, — я готов быть кем угодно. Даже знаменитостью.

P.P.S. Я скучаю по тебе. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждую ночь, когда лежу на этой жесткой койке и смотрю в потолок, я представляю, что ты рядом. Что твоя голова лежит у меня на плече. Что твои волосы щекочут мне кожу. Что твой шепот звучит в ушах.

Береги себя, моя Аметист. Не открывай дверь незнакомцам. И помни: я всегда рядом. Даже если между нами стены, решетки и сотни миль. Даже если я всего лишь призрак, который пишет тебе письма из камеры смертников.