ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

Я застыла в коридоре, уставившись на неподвижное тело Чаппи, подвешенное на веревке. Иезекииль и Релейни наполняют дом криками, но я все еще хватаю ртом воздух, потому что легкие отказываются работать правильно. Воздух слишком густой, слишком тяжелый, пропитанный медным запахом крови и сладковатой вонью лопнувшего кишечника.

У меня слезятся глаза. Горло все еще забито гипсовой пылью, и каждое дыхание царапает гортань мелкими осколками. Мой разум все еще пытается осмыслить события этой ночи. Я до сих пор не могу вспомнить, как мы перешли от спиритического сеанса к кровавой бойне. Был щелчок — и тьма сомкнулась.

— Он мертв? — кричит Релейни, и ее голос срывается на визг, бьющий по барабанным перепонкам.

Иезекииль поднимается по лестнице, и с каждым его шагом ступени стонут, жалуясь на тяжесть его тела. Понимая, что я полураздета — майка задралась, открывая живот, а шорты едва прикрывают задницу, — я отступаю в свободную спальню и выглядываю из-за двери, как крыса из норы.

— Чаппи? — зовет Иезекииль, и в его голосе надежда, смешанная с ужасом.

Тишина. Только веревка поскрипывает, принимая вес мертвеца.

Не дождавшись ответа, Иезекииль поднимается на лестничную площадку и включает свет. Лампочка мигает, разгоняя тьму, и я вижу, как его лицо меняется. Кожа сереет, глаза расширяются, зрачки съеживаются до булавочных головок.

— О, черт, — рычит он, и это не крик, это хрип, вырванный из самой глубины легких.

— Что это? — визжит Релейни, вбегая следом. — Что там?

Он давится, хватает ртом воздух, и я вижу, как его кадык дергается вверх-вниз.

— Там кровь. — Он сглатывает, пытаясь справиться с рвотным позывом. — Она льется у него изо рта. Господи Иисусе, она просто льется оттуда, как из ведра.

У меня перехватывает дыхание. Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней лбом, чувствуя, как холод дерева прожигает кожу. Дрожь бьет так сильно, что зубы начинают выбивать дробь. И только сейчас, стоя в этой разгромленной комнате, слушая, как за дверью рыдает Релейни, до меня наконец дошло: Ксеро опасен.

Я с самого начала знала, что он убийца. Он никогда этого не скрывал. В каждом письме сквозила жестокость, в каждом слове чувствовалась сталь. Но я все равно писала ему. Смаковала каждую букву. Даже узнав о том, сколько людей он убил — цифры, имена, способы, — я продолжала с ним общаться. Я чувствовала себя в безопасности, зная, что он не тронет меня в камере смертников. Он был заперт. Обезврежен. Безопасен.

Я могла открыться ему так, как не могла бы открыться другим мужчинам, потому что наше общение было временным. Игрушечным. Ненастоящим.

Теперь, когда он стал призраком, вырвавшимся из своей тюрьмы, его действия — это предательство. Предательство наших священных уз. Он должен был понять. Он обязан был знать, что если я не пришла на нашу свадьбу — эту дурацкую, выдуманную церемонию, — то только потому, что не могла. Потому что таблетки снова стерли память, потому что мама устроила скандал, потому что мир рухнул.

Конечно, я подвела его. Но тот Ксеро, которого я полюбила, — Герой, как я называла его в своих письмах, — знал меня до глубины души. Он читал мои самые потаенные мысли. Он бы понял, почему меня не было на свадьбе.

Я думала, что знаю его. Но, увидев тело Чаппи — его выпученные глаза, синий язык, кровь, капающую с подбородка на пол, — я сорвала розовые контактные линзы. Содрала их ногтями, чувствуя, как боль прочищает мозги.

Ксеро — не просто измученная душа, отомстившая за своих детских мучителей. Не романтичный герой из дешевого романа. Он убийца. Хищник. И я сидела в его норе, кормила его с руки и позволяла лизать себя.

Я не могу позволить ему продолжать эту кровавую бойню из-за ревности. Из-за того, что какой-то пьяный идиот положил руку мне на колено. Чаппи был мудаком, да, но он не заслуживал смерти. Не такой смерти.

Мне нужно положить этому конец. Даже если для этого придется проглотить целую горсть моих лекарств. Даже если это сотрет меня всю, без остатка.

Релейни взбегает по лестнице, ее каблуки стучат по дереву, как пулеметная очередь. Она кричит Иезекиилу, чтобы тот проверил, жива ли я. Когда он не двигается с места, застыв перед телом Чаппи, она начинает рыдать еще громче, и в ее воплях слышится истерика.

— Повернись, — говорит Ксеро.

Голос идет из угла комнаты. Из самой черной тени, где даже утренний свет бессилен.

— Нет, — отвечаю я, и мой голос звучит чужим.

— Я не буду просить дважды. — В его тоне нет угрозы, только констатация факта. — Повернись, или смотри, как будут расплачиваться твои друзья.

Я отхожу от двери и встречаюсь с ним взглядом. Вернее, пытаюсь его найти. Вся комната погружена во тьму, хотя я знаю, что за окнами уже утро. Я поворачиваюсь к окну, но шторы задернуты так плотно, что ни один луч не просачивается сквозь ткань.

— Где ты? — шепчу я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Наблюдаю.

Шорох. Едва уловимое движение воздуха. Он где-то рядом. Совсем рядом.

У меня внутри все переворачивается. Кишки скручиваются узлом, желудок сжимается.

— Что тебе от меня нужно?

— Одевайся. — Голос звучит теперь слева, у самой стены. — Спускайся вниз и возвращайся в номер 13. Смой с себя эту пыль. Она повсюду, въелась в поры, смешалась с потом. Смой ее и жди меня на кровати.

— А как же полиция? — Я сглатываю, чувствуя вкус гипса на языке. — Они уже здесь. Я слышу сирены.

— Заикнешься о призраках, и сама станешь призраком. — Пауза. — Ты хочешь узнать, каково это — висеть? С веревкой на шее, когда позвоночник хрустит, а легкие разрываются от желания вдохнуть?

— Значит, я все еще жива?

Тишина. А потом тихий смешок, от которого волосы на затылке встают дыбом.

— Без меня, который скрашивает твои дни и ночи, ты была бы мертва внутри. Ты это знаешь, Аметист. Ты чувствуешь это каждой клеткой.

Я с трудом сглатываю, ненавидя себя за то, что он прав. Ненавидя себя за то, что в этой адской ситуации, стоя в темноте, слушая, как за дверью рыдает Релейни, а внизу воют сирены, я чувствую возбуждение. Тягучее, горячее, растекающееся по низу живота.

Написать Ксеро было самым захватывающим событием в моей жизни. Лучше, чем первый поцелуй. Лучше, чем секс. Лучше, чем любая встряска, которую могли дать мне таблетки.

Это неудивительно, учитывая, что более трети моих воспоминаний стерты кислотой и нейролептиками. Такое ощущение, что до десяти лет меня не существовало, но фотографии, которые я нашла в мамином альбоме, доказывают обратное. Там есть девочка с косичками. Она улыбается. Она счастлива. Я не помню этого счастья.

Раздается стук в дверь. Громкий, требовательный, от которого дверь ходит ходуном.

— Аметист? — кричит Иезекииль. — С тобой все в порядке? Ответь мне, пожалуйста!

— Избавься от него, — шипит Ксеро, и его голос теперь звучит прямо над моим ухом. Я чувствую холодное дыхание на шее, хотя знаю, что это невозможно. — Если он увидит хоть какую-то часть твоего тела — плечо, лодыжку, прядь волос, — я не просто выколочу ему все четыре глаза. Поверь мне, тебе не понравится, куда я их засуну. В его глотку, Аметист. Я запихну его глаза ему в глотку и буду смотреть, как он давится.

По спине пробегают мурашки, и я морщусь, чувствуя, как соски твердеют от страха. Почему-то мне кажется, что он не шутит. Что он действительно способен на такую жестокость.

Не обращая на Ксеро внимания, я кричу:

— Я в порядке!

— Выходи! — Иезекииль колотит в дверь кулаками. — Релейни только что вызвала скорую и полицию! Они уже здесь, нам всем нужно спуститься!

— Подожди минутку! — Мой голос срывается на фальцет. — Дай мне одеться!

Я шарю по стене в поисках выключателя, что, конечно, глупо, учитывая, что я только что обрушила весь потолок и проводка наверняка перебита. Я все равно нажимаю на выключатель и не удивляюсь, когда ничего не происходит. Только тихий щелчок в тишине.

Я нахожу второй выключатель — тот, что включает тусклые настенные лампы, работающие от старой проводки. Свет заливает комнату, болезненно-желтый, жидкий, как моча. Я оборачиваюсь.

Никого.

От его присутствия остался только сломанный стул, валяющийся на боку, и комната, заваленная обломками гипсокартона и штукатурки.

— Ксеро? — шепчу я, чувствуя себя полной дурой.

Тишина.

Его молчание дает мне еще один намек на его уязвимость. Призраки исчезают при свете. Боятся его. Или просто теряют силу. Какая разница. Главное, что сейчас я одна.

К тому времени, как я нахожу свою дорожную сумку — она валяется под кроватью, припорошенная пылью, — и натягиваю то, что осталось от моей одежды, в дверь уже не просто стучат — в нее ломятся. Я открываю и вижу в коридоре офицера Вейн. Его седые усы подрагивают, как у кролика, а глаза бегают по сторонам, фиксируя каждую деталь.

Колючий взгляд копа скользит по моему телу. Я не понимаю, что он пытается найти, потому что все покрыто пылью — волосы, лицо, одежда, даже ресницы. Я похожа на призрака, выползшего из руин.

— Что вы можете рассказать мне о том, что случилось с мистером Райтом?

Мой взгляд падает на лестничную площадку, где все еще висит Чаппи. Его тело слегка покачивается, и только через секунду до меня доходит, что Райт — это его фамилия. Чаппи Райт. Был.

— Мисс Кроули? — Он щелкает пальцами перед моим лицом. — Вы меня слышите?

— Прошлой ночью я проснулась от громких криков и испугалась. — Голос звучит механически, как у робота. — Потом Иезекииль постучал в мою дверь и спросил, все ли со мной в порядке.

Он оглядывается через мое плечо, заглядывая в комнату. Видит развороченный потолок, груды мусора на полу.

— А обломки?

Черт. Надо было начать с потолка. Схватившись за голову, я покачиваюсь, изображая слабость.

— Мои лекарства всегда вызывают у меня сонливость и дезориентацию. — Я тру виски, размазывая пыль по лицу. — Должно быть, сначала меня разбудил потолок — грохот был ужасный, — а потом я услышала крики. Мне жаль. Все еще путается в голове.

— Покажи мне.

— Что?

— Твои таблетки.

Я подхожу к дорожной сумке, роюсь в ней, чувствуя спиной его взгляд. Достаю две оранжевые бутылочки и сую полицейскому в лицо. Ему приходится щуриться, чтобы прочитать мелкий шрифт на этикетках.

— Что они делают?

— Я что, подозреваемая? — В моем голосе проскальзывает раздражение.

Он скалит зубы — желтые, прокуренные.

— Эта информация может помочь в нашем расследовании.

— Если вы хотите сказать, что женщина ростом метр шестьдесят пять может вытащить из постели взрослого мужчину, поднять его в воздух и подвесить на балке, то, думаю, это вам нужны таблетки. — Я тыкаю пальцем в бутылочки. — Потому что без них я еле ноги передвигаю.

Он сует бутылки обратно мне в руки, и я замечаю, что его пальцы дрожат.

— Как ты объяснишь красные отметины у себя на шее?

— Что за отметины?

Мои пальцы тянутся к горлу, которое все еще саднит после того, как я висела в петле. Кожа горячая, опухшая. Я нащупываю полосы — следы веревки, въевшиеся в плоть.

Он поднимает взгляд к потолку, и его глаза темнеют. В них появляется что-то похожее на сочувствие.

— Мисс Цимбал и мистер Янус были разбужены грохотом и поднялись наверх, чтобы найти мистера Райта повешенным. — Он делает паузу, сглатывает. — Думаю, убийца пытался повесить и вас. Но у него не получилось. Может быть, помешал обвал потолка.

Мои глаза расширяются. Я смотрю на него, и в голове что-то щелкает. Может, он не такой уж бесполезный.

— О.

— Мисс Гривз, — он поправляет себя, — я полагаю, сегодня должно было произойти двойное убийство.

Я удивленно поднимаю брови и отступаю на шаг, вживаясь в роль жертвы.

— Вы наконец поверили, что у меня есть преследователь?

Он кивает. Медленно, тяжело.

— На Парейсий-драйв вам больше небезопасно. Кто-то хочет вашей смерти. — Он оглядывает коридор, словно ожидая увидеть убийцу за спиной. — Вы можете куда-нибудь пойти?

Я отрицательно качаю головой. Волосы сыплют пылью.

— Друзья? Родители? Любовник?

— Нет.

Какого черта он продолжает спрашивать меня об этом? Какая разница, есть ли у меня любовник, когда только что убили человека?

Он вздыхает. Тяжело, со свистом.

— Забронируйте отель. Тот, кто убил мистера Райта, вероятно, вернется, чтобы прикончить вас. Убийцы всегда возвращаются, если цель не достигнута.

Мне хочется закатить глаза от такого диковинного предположения. У кого в нашей экономике есть деньги на отели? Фонд поддержки авторов, который платил мне за мои жалкие статейки, давно закрыл мое дело. Деньги кончились еще в прошлом месяце. Я не знаю, как буду оплачивать счета. Не знаю, как буду жить дальше.

На самом деле знаю. Если я позвоню маме и папе, они с радостью переведут любую сумму, чтобы я могла жить на другом конце города. Подальше от них. Подальше от позора, который я им приношу. Их отказ не просто ранит — это зияющая рана, которая никогда не затянется.

— Может ли полиция обеспечить охрану? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Я удвою количество патрулей на Парейсий-драйв, — бормочет он, глядя куда-то в сторону. — Поговорите с соседями, не видели ли они каких-нибудь подозрительных личностей. Держите окна закрытыми и не открывайте дверь незнакомцам.

Стандартная инструкция. Бесполезная. Пустая.

Позже я спускаюсь по лестнице и вижу, что в дом через парадную дверь врывается группа криминалистов в белых комбинезонах. Они похожи на космонавтов, высадившихся на враждебную планету. Детектив из отдела по расследованию убийств — женщина с жестким лицом и глазами-льдинками — отводит меня на кухню к Релейни, чтобы я сделала официальное заявление.

Помня о предупреждении Ксеро не разговаривать с копами, я выдаю более отшлифованную версию той чуши, которую нагородила офицеру Вейн. Никаких призраков. Никаких голосов из темноты. Только шум, страх и провалы в памяти.

Когда я уже собираюсь выскользнуть из дома, на моем пути встает Релейни. Ее глаза налиты кровью, веки опухли от слез, но в них горит такая ненависть, что я отшатываюсь.

— Чаппи всего лишь отвечал на твои заигрывания, — шипит она, брызгая слюной. — Он не должен был умирать.

— О чем ты говоришь? — Я пятится, натыкаясь спиной на дверной косяк.

— Ты флиртовала с ним всю ночь. — Она тычет в меня пальцем, ноготь, покрытый облупившимся красным лаком, царапает воздух. — И до этого. На прошлой неделе. На вечеринке у Иезекииля. Ты строила ему глазки, трогала его руку, смеялась над его дурацкими шутками. Если ты не хотела, чтобы он был в твоей комнате, надо было сказать «нет». Четко. Громко. А не доводить до этого.

У меня отвисает челюсть. Челюсть буквально падает вниз, и я чувствую, как холодный воздух заполняет рот.

Откуда, черт возьми, она узнала, что Чаппи пытался со мной замутить? Я никому не говорила. Ни единой живой душе. Неужели она все это подстроила? Подговорила его залезть ко мне в комнату, чтобы заманить в свой дурацкий сектантский культ? Или они просто хотели подставить меня, сделать козлом отпущения?

Я оглядываюсь через плечо, проверяя, не слышал ли кто-нибудь из людей в белых комбинезонах ее обвинений. Но все они слишком заняты сбором улик — снимают отпечатки, фотографируют, собирают волокна, — чтобы обращать внимание на бред убитой горем женщины.

Придвинувшись к ней вплотную, так что наши лица разделяют сантиметры, я шепчу:

— Я не вешал Чаппи. — Голос дрожит от сдерживаемой ярости. — И уж точно не приглашала его в свою комнату. Он пришел сам. Вломился, как вор. И за это кто-то его наказал. Но это не я.

— Но ты управляешь духами. — Ее глаза расширяются, в них плещется безумие. — Я видела. На сеансе. Ты открыла портал. Ты впустила тьму.

— Релейни...

— Помяни мое слово, Аметист Кроули. — Она поднимает руку, и я думаю, что она сейчас ударит меня. Но она просто тычет пальцем мне в грудь, прямо в сердце. — Ты можешь повелевать тьмой. Думаешь, что контролируешь ее. Но однажды она поглотит тебя. Сожрет с потрохами. И даже косточек не оставит.

Холод пробирает меня до костей. Кровь стынет в жилах, превращаясь в лед. Она сама не понимает, что говорит. Не понимает, как близка к истине.

Я не убийца. Я не якшаюсь со злыми духами.

Ну... не нарочно.

Черт.

Когда я начала врать себе? Когда перестала видеть разницу между правдой и удобной ложью?

Я хлопала себя по груди и кончала по команде Ксеро. Я делала это за мгновение до того, как нашла Чаппи висящим. Я сжималась от удовольствия, слушая голос убийцы, в то время как надо мной умирал человек.

И технически я убийца. Даже если у меня была на то веская причина. Даже если тот, кого я убила, заслуживал смерти. Счет открыт. И когда-нибудь по нему придется платить.

— Прости, — бормочу я, не зная, за что именно извиняюсь.

Она указывает на открытую дверь. Жест резкий, как пощечина.

— Убирайся с глаз моих долой.

Я выхожу в холодное утро. Воздух обжигает легкие, пахнет гарью и сыростью. На полпути к калитке я останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Еще кое-что.

— Что? — огрызается она, готовая захлопнуть дверь.

— Как мне избавиться от призрака?

Она смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. В нем плещется что-то древнее, темное.

— Google — твой друг.

И дверь захлопывается. Гулко, как крышка гроба.

Когда я оборачиваюсь, Парижский проезд забит полицейскими машинами. Синие мигалки красят фасады домов в траурные цвета. Все жители либо стоят в дверях, кутаясь в халаты, либо пялятся на меня из окон, прильнув к стеклам. Десятки глаз. Сотни. Моя кожа начинает зудеть от их пристальных взглядов, как будто под кожу заползли муравьи.

Когда в конце улицы из неприметной черной машины выходят двое мужчин в строгих черных костюмах — слишком дорогих для местных копов, слишком официальных, — я опускаю голову и бегу. Бегу так быстро, как только позволяют ноги, в сторону номера 13.

Дискомфорт только усиливается, когда за мной закрывается дверь. Щелчок замка звучит как выстрел. Я заперта в своем доме с привидениями.

Ксеро велел мне принять душ и ждать его в постели.

От одной только мысли о том, что он выйдет из тени — материализуется из воздуха, чтобы прикончить меня этим толстым силиконовым дилдо, которым я ласкала себя по его приказу, — моя киска начинает пульсировать. Тяжело, влажно, настойчиво.

Это безумие.

Только что был убит человек. Чаппи висит на веревке, его глаза вылезают из орбит, язык распух и почернел. А мое тело трепещет от желания. Соски трутся о ткань майки, становясь твердыми, как камешки. Между ног влажно и горячо.

Все как и говорил доктор Сейнт. У меня возбуждение, вызванное насилием. Мое либидо взбунтовалось против таблеток, против химии, против здравого смысла. Оно ищет острых ощущений, потому что тупая обыденность убивает меня быстрее любой болезни.

Но даже несмотря на это, даже чувствуя, как пульсирует клитор в такт сердцебиению, я не могу вступать в отношения с мстительным духом. Не могу позволить ему использовать мое тело как награду за убийство.

Я не позволю ему манипулировать собой из-за его извращенных наклонностей. На кону гораздо больше, чем мое достоинство. Если я продолжу идти по этому пути, то могу потерять рассудок. Окончательно и бесповоротно. Саму свою душу.

Мама может узнать, что я общаюсь с мертвыми. Что я позволяю призраку трахать меня. И тогда она осуществит свою угрозу — отправит меня в психушку. Закроет на замок. Выбросит ключ.

По моей коже пробегает дрожь, напоминая, что я все еще в дерьме по самые уши. Не успев опомниться, я несусь по коридору на кухню, влетаю в ванную и включаю воду. Ледяная, обжигающая, она барабанит по голове, смывая штукатурку, пыль, кровь, которая, кажется, въелась в каждую пору.

Мокрые пальцы размазывают грязь по лицу, по шее, по груди.

Невидимое присутствие Ксеро нависает надо мной, как дамоклов меч. Я чувствую его взгляд — тяжелый, горячий, скользящий по мокрой коже. Он смотрит, как вода стекает по моей спине, как разбивается о копчик, как бежит по ногам.

Его злобный взгляд сверлит затылок, но я отказываюсь оборачиваться и смотреть в эти горящие глаза. Не сейчас. Не здесь.

Приходится напоминать себе, что призраки бессильны при свете. Уже утро, солнце поднялось, и в ванной горит яркая лампа. До наступления темноты я буду в безопасности от его объятий. А после этого все, что мне нужно делать, — это поддерживать в своей спальне яркий свет. Никаких теней. Никаких углов. Никакой тьмы.

Эта мысль придает мне смелости. Я выключаю воду, заворачиваюсь в полотенце и выхожу из ванной. Пар клубится вокруг тела, застилая глаза.

Когда я прохожу мимо кухонного стола, мой взгляд падает на сексуальный контракт. Лист бумаги, который я распечатала в припадке пьяной смелости, лежит ровно там, где я его оставила. Но теперь некоторые пункты подчеркнуты цветом.

Цветом, напоминающим засохшую кровь.

— Шлепки по груди. Деградация. Эротическая асфиксия. Принудительный оргазм. Унижение. Сомнофилия. Игрушки.

Я читаю вслух, и каждое слово отдается пульсацией между ног.

— Мерзавец, — шепчу я, глядя в пустоту кухни. — Что ты такое говоришь? Что я сама согласилась на это?

Но я действительно согласилась. В своих письмах. Во время секса по телефону. Во время тех странных, тягучих разговоров, которые я вела с ним в полусне, когда граница между реальностью и сном стиралась.

Я ни разу не сказала ему «нет».

Больная часть моей души — та, которую я пытаюсь подавить рецептурными препаратами, та, что вырывается наружу в минуты слабости, — наслаждается вниманием Ксеро. Она упивается мыслью о том, что мужчина так сильно хотел меня, что восстал из мертвых. Что он прошел сквозь стены реальности, чтобы воплотить в жизнь мои самые извращенные фантазии и убить любого, кто подойдет ко мне слишком близко.

Мне стыдно признаться, но такая безусловная любовь — пусть даже извращенная, пусть даже смертоносная — опьяняет. Сильнее вина. Сильнее таблеток. Сильнее всего.

Отбросив эту мысль, я спешу наверх. Ноги несут меня в спальню, и я вхожу, все еще закутанная в мокрое полотенце.

Одеяло откинуто. Простыни смяты, шелк поблескивает в утреннем свете. Но под подушкой что-то красное.

Конверт.

Мое дыхание замирает. Легкие отказываются работать.

— Ксеро? — шепчу я, и голос срывается. — Ксеро, ты здесь?

Тишина. Только стук собственного сердца, гулкий, как барабан.

Он не отвечает. Конечно, не отвечает. Комната залита утренним светом, солнце бьет в окно, дробится на миллионы искр. Этот монстр-убийца черпает силу из темноты. И возможно — возможно, — из моего страха.

На подкашивающихся ногах я подхожу к кровати. Ноги ватные, как будто чужие. Я уже догадываюсь, что внутри конверта. Наверное, это то самое письмо, которое я ему написала. То, где просила, чтобы меня водили на поводке. Чтобы меня унижали. Чтобы мной пользовались.

Когда я наконец набираюсь смелости и беру конверт в руки, он оказывается тяжелее, чем несколько листов бумаги. Намного тяжелее. Внутри что-то есть. Что-то плотное, увесистое, влажное.

Мои пальцы дрожат, когда я вскрываю конверт. Дрожат так сильно, что я рву бумагу, обдирая ногти. Я заглядываю внутрь, и мир останавливается.

В этом чертовом конверте лежит огромный язык.

Он свежий. Только что вырезанный. Кровь еще не запеклась до конца, сочится по краям среза, капает на шелк простыни алыми пятнами.

И он утыкан шипами.