ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

Что, черт возьми, Релейни думает, что ей известно?Я так старательно изображаю невинность, что позволяю ей скользнуть за занавеску с бусинами. Пластиковые трубочки сталкиваются со звоном, похожим на стук костей, и на мгновение я вижу ее силуэт — тонкий, колеблющийся в дрожащем свете лавовых ламп.

Любопытство жжет меня изнутри. Это не просто интерес — это голод, огонь, который разгорается в груди и толкает вперед, заставляет ноги двигаться, раздвигает бусины, как занавес над сценой. Все планы отсидеться в ее свободной комнате, закрыть глаза и притвориться, что меня не существует, сгорают дотла.

Я должна знать, что она видела.

Я следую за ней в помещение, которое в два раза больше моей гостиной. Здесь темно, если не считать свечей в правой части комнаты у окна. Они стоят на алтаре — настоящем алтаре, с выцветшим бархатом и потемневшим от времени деревом — среди напольных часов, которые давно не идут, хрустальных шаров, покрытых пылью, и карт Таро, разложенных веером, как приглашение.

В центре комнаты на полу сидят четверо мужчин.

Они расположились вокруг круглого стола, скрестив ноги на вытертых подушках, и все как один смотрят на меня широко раскрытыми глазами. Я бросаю взгляд налево — там, у стены, вповалку лежат по меньшей мере три матраса королевского размера. Они завалены подушками, скомканной одеждой, выцветшими одеялами и прочим хламом, который собирается в домах людей, слишком уставших, чтобы убирать.

Если бы я не была так одержима желанием выяснить, что Релейни видела прошлой ночью, я бы задалась вопросом, почему она приютила четверых мужчин в своей гостиной. Ее дом намного больше моего, в нем есть свободные комнаты, кровати с нормальными матрасами и двери, которые закрываются.

Но она держит их здесь. На полу. Как собак.

Я делаю шаг вперед. Слишком раздражена ее загадочным обвинением, чтобы обращать внимание на гостей. Я смотрю на ее затылок — светлые волосы собраны в пучок, который напоминает мне семечко одуванчика, готовое рассыпаться от малейшего дуновения.

— Что, по-твоему, я сделала?

Она оборачивается. Длинные ресницы трепещут, как крылья мотылька.

— Твой подкаст, — отвечает она.

Ее голос эхом разносится по комнате, отражается от стен, заставленных книгами, от низкого потолка, от напряженных спин четверых мужчин.

— Разве ты не пыталась спасти душу своего убийцы? Кстати, у тебя не получилось. Я бы справилась лучше.

Я хмурюсь.

Она говорит о моей прямой трансляции? О том видео, которое стало вирусным? Я не вела подкасты с тех пор, как его казнили.

— Музыка, которую ты включала, когда зачитывала его последнее письмо, — добавляет она, отвечая на мой незаданный вопрос. — Она называется «Ода грешнику».

— О.

Я потираю затылок. Стараюсь не выдать облегчения, которое накатывает теплой волной.

Она не видела, как я тащила мертвое тело через задний двор. Она не знает о Джейке.

— То, что ты сказала о спасении души Ксеро… — Я подбираю слова осторожно, будто иду по минному полю. — Это вообще возможно?

Она указывает на четверых мужчин, сидящих за столом.

— Мы с моими аколитами покажем тебе дорогу.

— Вы что, жрица или кто-то в этом роде?

Я смотрю на незнакомцев. Они смотрят на меня. Никто не моргает.

Релейни указывает на широкоплечего мужчину с длинными волосами и всклокоченной бородой. Он мог бы показаться привлекательным, если бы не этот взгляд — голодный, оценивающий.

— Это Чаппи. Он учится быть медиумом.

Затем она указывает на рыжеволосого мужчину гораздо меньшего роста. На нем толстые черные очки, линзы которых увеличивают глаза до размеров блюдец.

— Третий глаз Иезекииля уже открыт.

Мой взгляд переходит на двух высоких черноволосых мужчин, которые сидят чуть поодаль. Братья. Я уверена на сто процентов — одинаковый разрез глаз, одинаковый изгиб бровей, одинаковое выражение легкого презрения к происходящему.

Релейни не представляет их.

Тот, что покрупнее, поднимает руку.

— Я Спарроу. — Он кивает на брата. — А это Уайлдер.

— Привет, — говорю я.

Релейни подходит к столу. Расталкивает братьев локтями, грубо, без предупреждения. Оба встают и прижимаются к стене, как провинившиеся школьники.

Я хмурюсь, но не спрашиваю, почему она так груба. Может быть, они засиделись. Может быть, она устала от их присутствия в своем доме.

Она жестом приглашает меня сесть на освободившуюся подушку.

Я бросаю на братьев извиняющийся взгляд. Они качают головами — синхронно, как в танце. Привыкли.

— Ну же, дорогая. — Релейни подзывает меня, и браслеты на ее запястьях звенят, как колокольчики на ветру.

Я опускаюсь на подушку рядом с братьями.

Чаппи протягивает мне свою большую руку.

— Привет.

Я пожимаю ее. Ладонь у него грубая, в мозолях.

— Приятно познакомиться.

— Мне тоже, детка. — Он понижает голос до интимного шепота.

Релейни перегибается через стол. Целует Иезекииля — быстро, привычно, собственнически. Бросает на Чаппи лукавый взгляд.

Чаппи подносит мою руку к губам и целует костяшки пальцев.

Я отстраняюсь. Быстро, резко. Я не собираюсь впутываться в их семейные разборки.

— Ты что-то говорила о загробной жизни? — спрашиваю я, глядя только на Релейни.

— Конечно. — Ее голос снова становится хриплым шепотом, интимным, заговорщицким. — Ксеро Гривз пережил тяжелую смерть и стал причиной многих других. Поэтому его дух застрял между мирами. Мой долг как спиритуалистки — направить его в нужное место упокоения.

Я склоняю голову. Смотрю на скатерть — выцветшую, в пятнах от воска и вина.

Есть причина, по которой я избегаю свою соседку.

Спиритизм, души, сверхъестественное — все это чушь. Когда мы умираем, вместе с нами умирает наш разум. Конец. Ничего. Мы перестаем существовать.

Это объясняет, почему я ничего не помню о своем детстве. Мама говорит, что я сидела на заднем сиденье машины, когда она попала в аварию. Каким-то образом я отстегнула ремень безопасности. Удар выбросил меня через лобовое стекло.

А потом в меня врезалась другая машина.

Медики констатировали смерть. Но мама умоляла их сделать искусственное дыхание, непрямой массаж сердца, что угодно. И сердце забилось снова.

Я ничего не помню. Ни кому, ни реабилитационного центра, ни первых месяцев дома. Только обрывки, вспышки, тени.

Если Релейни права и души возвращаются, значит, моя душа — та, что вернулась в мое тело на той холодной больничной каталке, — не моя. Или не совсем моя.

Я прогоняю эту мысль.

Слушаться Релейни — рискованно. Но мне нечего терять. И я не в том положении, чтобы требовать убежища, даже не попытавшись быть вежливой.

Если есть хоть малейший шанс, что часть Ксеро все еще застряла здесь, в подвешенном состоянии, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему двигаться дальше.

— Когда вы говорите «место упокоения», — спрашиваю я, — вы имеете в виду рай и ад?

Чаппи снова берет меня за руку.

— Такого не существует, детка. Просто разные плоскости существования.

Я высвобождаю руку. Кладу обе ладони на колени.

— Что это значит?

— Организованная религия — это способ, с помощью которого власть имущие держат людей под контролем, — говорит Релейни. — Выполняйте наши приказы в этом мире, и вы будете вознаграждены в загробном. Это величайшая афера в истории человечества.

Иезекииль и Чаппи кивают. Иезекииль — с благоговением, Чаппи — с ленивой покорностью человека, который слышал это уже сотню раз.

Я бросаю взгляд на братьев. Спарроу засунул руки в карманы и пожимает плечами. Уайлдер закатывает глаза так выразительно, что я почти слышу этот звук.

Похоже, они разделяют мой скептицизм.

— Так что же происходит, когда люди умирают? — спрашиваю я.

Просто чтобы поддержать разговор. Просто чтобы не молчать.

Релейни кладет руки на стол ладонями вверх. Закрывает глаза. Делает глубокий вдох, от которого ее плечи поднимаются и опускаются.

— Когда мы покидаем этот мир, — говорит она, — наши души продолжают развиваться. Переходят на более высокие уровни существования. Мы размышляем над уроками, которые извлекли из прошлых жизней, и решаем, хотим ли мы вернуться.

— Реинкарнация?

— Именно. — Она кивает. — Смерть — это просто переход. А ваш убийца застрял между мирами.

— Я думала, это называется «плоскости».

— Может, начнем с сеанса? — Она игнорирует мой вопрос. — Попробуем связаться с ним?

— Почему бы и нет? — бормочу я.

Я не хочу показаться неблагодарной. Эта псевдонаука о духах может быть полной чушью, но, по крайней мере, я не сижу в своем доме, ожидая нового сообщения от сталкера, который притворяется Ксеро. Не преследую призрака, который, возможно, не призрак. Не галлюцинирую гниющие останки Джейка Рейка69 на заднем сиденье своей машины.

Я правда не знаю, что думать о происходящем.

Но одно я знаю точно: здесь, с Релейни и ее странными последователями, мне безопаснее, чем там, одной.

Она велит нам положить руки на стол ладонями вниз. Растопырить пальцы так, чтобы каждый палец касался пальца соседа.

Чаппи обхватывает мой мизинец своим. Подмигивает.

Я смотрю на Релейни. Она либо ничего не заметила, либо слишком поглощена ритуалом, чтобы обращать внимание.

— Закройте глаза, — говорит она. — Сосредоточьтесь на дыхании.

Я закрываю глаза.

Она произносит длинную речь о Вселенной. О потоках энергии. О тонких материях, которые связывают живых и мертвых.

Я не могу сосредоточиться. Спарроу и Уайлдер перешептываются. Я слышу приглушенный смех, подавленные фырканья.

Начинаю понимать, почему Релейни делает вид, что их не существует.

— Есть здесь кто-нибудь? — спрашивает она, не обращая на них внимания. — Если здесь есть духи, пожалуйста, дайте о себе знать.

— Вот он, твой дух, — бормочет Спарроу.

Я приоткрываю один глаз.

Спарроу прихлебывает из бутылки.

Мой арманьяк.

Я закрываю глаз. Прячу улыбку.

Вот же придурок.

Релейни ахает.

— Кто-то здесь! Дух. Постучи три раза, чтобы сообщить о своем присутствии.

Три стука эхом разносятся по комнате.

Я резко открываю глаза. Оглядываю стол.

Все сидят, не размыкая рук. Чаппи все еще держит мой мизинец. Иезекииль не шевелится. Релейни замерла в экстазе.

Я смотрю на братьев.

Они ухмыляются.

Какого черта, по их мнению, они делают?

— Замечательно! — Голос Релейни оживает, наполняется восторгом. — Давайте зададим духу несколько вопросов. Один стук означает «да», два — «нет». Хорошо?

По комнате разносится один стук.

Он исходит не от братьев. Руки Релейни и двух других мужчин лежат на столе. Я вижу их. Спарроу передает бутылку Уайлдеру и складывает руки на груди.

— Очень хорошо. — Релейни не открывает глаз. — Ты в мире с собой, дух?

Два стука.

У меня перехватывает дыхание.

Я оглядываю комнату. Может быть, в коридоре стоит еще один аколит? Может быть, кто-то прячется за дверью и имитирует ответы? Это объяснило бы происходящее.

Я смотрю на Спарроу. Он качает головой. Не притворно, не насмешливо — серьезно.

— Мы слышим тебя, дух. — Голос Релейни смягчается до интимного шепота. — Можем ли мы что-нибудь сделать, чтобы облегчить твою ношу?

Один стук.

— Разве мы не должны сначала идентифицировать его? — спрашиваю я.

Стук прекращается. Потом возобновляется — серия ударов, одиночных и парных, с четкими интервалами.

Я смотрю на Спарроу. Он смотрит на меня. В его глазах — недоумение, смешанное с чем-то похожим на страх.

Ритм повторяется. Снова и снова.

Иезекииль ахает.

— Это азбука Морзе. — Его лицо искажается, когда он вслушивается. — А… М… Е… Т… И… С…

— Аметист, — говорю я. — Кто это?

Ритм меняется.

— Э… Р… О… К… С…

Я опускаю голову. Глаза щиплет.

Ксеро.

— Ксеро Гривз? — Релейни взвизгивает.

Один стук.

Я поджимаю губы.

Здесь я провожу черту. Ксеро не стал бы плыть по течению в доме Релейни, чтобы общаться со мной с помощью азбуки Морзе. Это абсурд. Это невозможно.

Но воспоминания о наших разговорах всплывают в моей памяти, и я не могу их остановить. Его успокаивающий голос. То, как он давал мне почувствовать, что меня понимают. Каждое его слово было лаской, каждое письмо — признанием.

Мысль о том, что я больше никогда не услышу его голос, сокрушает меня.

Чего мне будет стоить подыграть? Ничего.

Чего мне будет стоить упрямство? Еще больше преследований. Еще больше жутких сообщений. Еще больше поводов вызвать полицию. Еще больше шансов, что кто-то узнает, что я сделала прошлой ночью.

— Это правда ты? — хриплю я.

Один стук.

— Ты вернулся, чтобы поставить точку? Потому что я могу все объяснить.

Два стука.

— Нет? Тогда чего ты хочешь?

Новая серия ударов. Длинные интервалы между ними, сложные комбинации. Я поворачиваюсь к Иезекиилю. Он наклоняет голову, глаза за толстыми стеклами очков все еще закрыты.

— Что он говорит? — шепчу я.

Иезекииль морщится.

— F… U… C… K… Пробел. K… I… L… L… Пробел. C… L… A… I… M…

Уайлдер давится бренди.

Бутылка выскальзывает из его пальцев и с грохотом падает на пол. Осколки стекла разлетаются по всей комнате, сверкают в дрожащем свете свечей. Спарроу бьет брата кулаком по спине — сильно, отчаянно, на его лице паника.

Никого из сидящих за столом, похоже, не беспокоит, что кто-то из их друзей задыхается.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я.

Два стука.

Я с ним не разговаривала.

Спарроу выпрямляется. Прислоняется к стене и вяло показывает мне большой палец вверх.

— P… U… S… S… Y, — добавляет Иезекииль.

— О боже, — говорит Релейни.

Ее щеки краснеют.

— Кого ты хочешь убить? — спрашиваю я.

— Я теряю его, — говорит Релейни. — Пожалуйста, все, сосредоточьтесь.

Я снова закрываю глаза.

Внутри все сжимается от тревоги.

Насколько все это реально?

Шерстяная скатерть щекочет ладонь. Палец Чаппи касается моего. Никто в комнате не может быть источником стука — я вижу всех, их руки на столе, их лица в свете свечей. И я сомневаюсь, что Иезекииль притворяется. Его лицо слишком искажено усилием, голос слишком напряжен.

Это тюремный надзиратель. Какой-то мужчина в тюрьме, который помешался на мне и моих письмах, пропитанных запахом моей киски. Он проанализировал каждое мое движение. Предсказал, что мне больше некуда будет бежать. Проследил за мной до дома Релейни и теперь стучит в стены, чтобы досаждать мне.

Это притянуто за уши. Стал бы человек с постоянной работой и нормальной жизнью вламываться в дом моей соседки, прятаться в стенах и выстукивать азбукой Морзе «fuck kill pussy»?

А может, это и правда Ксеро.

Может быть, он злится на меня за то, что я испортила его последние часы. Может быть, он вернулся, чтобы преследовать меня, мстить, требовать ответов.

Я сейчас вижу всякое безумное дерьмо. Трупы на заднем сиденье. Призраков в окнах. Фигуры в капюшонах, которые следят за мной из темноты.

Почему объяснение происходящего должно быть логичным?

Я не виню Ксеро за его гнев. Но я не понимаю, что за чушь — убийство и претензии?

Если призраки ни к чему не могут прикоснуться, откуда этот стук?

— Ты вернулся, дух? — спрашивает Релейни.

Взрыв.

Я резко открываю глаза. Поворачиваюсь.

Из стереосистемы вылетают искры — фейерверк в миниатюре, золотые брызги на фоне темных обоев. Один из матрасов у стены загорается.

— Черт.

Чаппи вскакивает с подушки. Его массивное тело опрокидывает стол, и карты Таро разлетаются по комнате, как испуганные птицы. Он бежит через всю комнату, хватает одеяло и набрасывает на огонь.

Иезекииль потягивается. Медленно, словно просыпаясь от глубокого сна. Встает и идет на помощь собрату.

Релейни хлопает меня по плечу. Я вздрагиваю.

— Не беспокойся об этом. — Ее голос спокоен, почти скучающ. — Духовная активность вызывает электрические разряды. А тот, кого мы вызвали сегодня вечером, был очень мощным.

Пауза.

— Мне жаль, что мы не смогли упокоить Ксеро. Но мы можем попробовать еще раз завтра вечером.

— Ты не возражаешь? — хриплю я.

— Для меня было бы честью стать героиней заключительной части твоего подкаста. — Ее ресницы трепещут.

— Хочешь, я покажу тебе твою комнату?

— Спасибо. — Я сглатываю. — За все.

К тому времени, как я снова встаю на ноги, братьев, которые присматривали за нами, уже нет.