ДВЕНАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

Следующий час я провожу, стоя спиной к двери и высматривая призраков.В доме тихо и спокойно. Слишком тихо. Слишком спокойно. Никаких скрипов, никаких теней, никаких шепотов из углов. Только мое дыхание и гул холодильника на кухне. Я начинаю сомневаться, что вызов полиции был разумным решением. Если я не могу отличить воображаемое от реального, если труп на заднем сиденье исчезает так же легко, как появляется, то зачем мне копы? Что я им скажу? «Здравствуйте, меня преследует человек, который, возможно, мертв, а возможно, жив, а возможно, существует только в моей голове»?

Раздается звонок в дверь.

Я вздрагиваю так сильно, что сумка падает с плеча и глухо ударяется об пол.

Резко оборачиваюсь, смотрю в глазок и морщусь, словно откусила лимон.

Офицер Вейн стоит на крыльце. Его внушительная фигура полностью заслоняет коллегу, который прячется за ним, как цыпленок за наседкой. Вейн наклоняется так близко к глазку, что я вижу только его густые усы — рыжевато-седые, пышные, какие носили детективы в черно-белых фильмах сороковых годов.

Это тот самый придурок, который пришел, когда я нашла тот первый конверт. С фотографией, где меня в детстве бьют током. С угрожающей запиской, от которой у меня волосы встали дыбом. Вместо того чтобы сосредоточиться на реальной угрозе, нависшей над моей головой, он начал читать мне лекцию. О морали. О грехе. Об опасности общения с убийцами.

Он и его назойливые вопросы стали одной из причин, по которой я пропустила казнь Ксеро.

Я вздыхаю так глубоко, что легкие ноют. Открываю дверь.

— Мисс Кроули. — Вейн прищуривается, изучая мое лицо с подозрением следователя, который уже вынес вердикт. — Чем я могу вам помочь сегодня?

Я отступаю в сторону. Жестом приглашаю его войти.

Он складывает руки на животе. Не двигается.

— Кто-то присылает мне странные сообщения, — говорю я.

Его взгляд падает на мой телефон, зажатый в потной ладони.

— Еще один из твоих интернет-троллей? Я же вчера тебе говорил, что не даю свой номер.

Он переступает порог. Ворчит, кряхтит, словно каждый шаг дается ему с трудом. В нос бьет резкий запах цитрусового одеколона — дешевого, приторного, призванного замаскировать запах пота и табака.

Вейн вваливается в мою гостиную, как старый, уставший медведь. Его коллега — молодой, гладко выбритый мужчина с короткой стрижкой и извиняющейся улыбкой — входит следом, осторожно, будто боится что-то сломать.

Я следую за ними. Вейн уже устроился на моем диване, развалился, положил лодыжку на колено. Второй полицейский замирает у входа, ожидая разрешения. Я киваю на кресло. Он садится с явным облегчением.

Я рассказываю все. О сообщениях, о фотографии фаллоимитатора, о конверте под подушкой. Достаю одноразовый телефон. Выдвигаю лоток, кладу SIM-карту на стеклянный столик между нами.

Они читают. Перелистывают сообщения на экране, сверяются, переглядываются.

Облегчение накрывает меня теплой волной. Они видят то же, что и я. Сообщения реальны. Конверт реален. Угроза реальна.

Я не сумасшедшая.

— А под подушкой что-нибудь было? — спрашивает Вейн.

Я киваю. Лезу в карман толстовки, достаю конверт. Кроваво-красный, смятый по краям, все еще пахнущий моими духами.

— Ты не собираешься снять с него отпечатки?

Двое полицейских обмениваются взглядами. Короткими, быстрыми, но я замечаю. Я всегда замечаю такие взгляды.

Вейн прочищает горло.

— Бриджес положит его в пакет для вещдоков и отвезет в участок.

— Я получу его обратно?

— В конце расследования. — Он протягивает руку. — Вынь письмо. Покажи мне, что там написано.

Мои щеки вспыхивают. Жар поднимается от шеи к вискам, заливает лицо предательским румянцем. Но я сохраняю невозмутимое выражение. Я не доставлю ему этого удовольствия.

Стоя перед ним, я держу письмо на вытянутой руке.

— Ближе.

Он подается вперед. Диван жалобно стонет под его весом.

Я делаю шаг.

Он продолжает манить меня пальцем — коротким, толстым, с пожелтевшим от никотина ногтем.

Мурашки бегут по коже. Я подхожу еще ближе. Теперь между нами меньше фута. Я чувствую запах его одеколона, смешанный с кислым дыханием.

Он принюхивается к бумаге. Как ищейка, взявшая след. Медленно, глубоко, смакуя.

Резко поднимает голову. Сверлит меня взглядом.

Я смотрю в ответ. Не отвожу глаз. Даю ему понять, что мне нечего стыдиться, что его маленькая игра не имеет надо мной власти. Пусть спросит о запахе в присутствии коллеги. Пусть попытается пристыдить меня за то, что пахнет моей собственной киской.

Он опускает глаза на письмо.

— Дорогой Ксеро, — читает он. Грубо, отрывисто, будто выплевывает слова.

— Содержание не вызывает вопросов, — огрызаюсь я. — Я сама это написала. Я сама отправила это в тюрьму. Мне нужно, чтобы вы выяснили, почему я нашла это у себя под подушкой.

Он не обращает на меня внимания. Переворачивает страницу. Читает дальше.

Я поворачиваюсь к Бриджесу. Тот выглядит так, будто хочет пожать плечами, но не решается.

Иногда я ненавижу мужчин.

Когда они не ведут себя как хищники, выслеживающие добычу, они ругают женщин за их выбор. За то, кого мы любим. За то, как мы это выражаем. За то, что осмеливаемся хотеть.

Отчасти поэтому я так привязалась к Ксеро.

Все остальные влюбились в его фотографию в полицейском участке — идеальные скулы, платиновые волосы, глаза, в которых застыла ледяная ярость. Меня привлекли его глаза, но не их цвет. Их ум. Их способность видеть меня настоящую, не притворяющуюся, не защищающуюся.

После того как я написала ему, я узнала его. Вежливый. Непредвзятый. Сострадательный. Он никогда не осуждал меня за фантазии, никогда не стыдил за желания, никогда не смотрел на меня так, как смотрит сейчас Вейн.

И самое главное — он был надежно заперт за решеткой.

Вейн заикается. Поперхнулся словом, сбился с ритма. Читает вслух, медленно, смакуя каждый слог:

— «Я лежу без сна по ночам и представляю, как ты выбираешься из тюрьмы и прокрадываешься в мою спальню. Ты бы откинул простыни и занимался со мной любовью всю ночь напролет. На рассвете ты бы исчез, как вампир, а я бы проснулась — измученная и удовлетворенная — от самого эротичного сна».

Бриджес давится смехом. Быстро зажимает рот рукой, но я слышу. Я все слышу.

— Мисс Кроули. — Вейн бросает письмо на стеклянный столик, как улику, как доказательство моей порочности. — Хорошие девушки не пишут такие фэнтези осужденным убийцам.

Его взгляд — стыдящий, обвиняющий, полный праведного негодования шлюхи, пойманной за мастурбацией.

Я прищуриваюсь.

— Не хотите прокомментировать, как конверт оказался на моей кровати? Из тюрьмы? Через систему, которую вы, полицейские, охраняете?

Его щеки краснеют. Неровными пятнами, как сыпь.

— Похоже, что кто-то из сотрудников тюрьмы — тот, кто разбирал личные вещи Ксеро Гривз после казни, — отследил письмо до вас.

— Но я не оставляла обратного адреса.

Он замолкает.

Бриджес наклоняется вперед, вклиниваясь в паузу.

— Мы наведем справки в тюрьме. Выясним, какой сотрудник убирал в камере мистера Гривза.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— И я усилю патрулирование на вашей улице. — Вейн говорит это так, словно нехотя, словно его заставили. — Будем проверять, не появится ли кто подозрительный.

Я киваю. Не спорю. Не благодарю.

— Есть ли у вас место, где вы могли бы остановиться, пока мы не закончим расследование? — спрашивает Вейн. Его взгляд скользит по моей толстовке, по расстегнутой молнии, по ключицам, которые она открывает. — У семьи? У друзей? У другого любовника?

— Может быть.

Я не вдаюсь в подробности. Мама ясно дала понять, что мне там не рады. Майра не отвечает на звонки. У меня не было любовника с тех пор, как я в последний раз неудачно переспала с мужчиной, который сбежал, когда призрак мистера Лоусона выполз из моего шкафа.

Миссис Бейкер спит. А больше я никого не знаю.

Кроме Релейни.

После того как полицейские упаковывают письмо в пластиковый пакет для вещдоков, заклеивают его скотчем и расписываются на ярлыке, я провожаю их до двери. Стою на крыльце, пока их машина не скрывается за поворотом.

Потом иду к своему автомобилю. Открываю багажник.

Пусто.

Ни трупа. Ни запаха. Ни пятен. Ничего, что доказывало бы, что Джейк Райли вообще существовал.

Я закрываю багажник. Смотрю на ключи в своей руке.

Водить машину в состоянии галлюцинаций — все равно что водить в нетрезвом виде. Я не могу рисковать. Не могу убить кого-то еще только потому, что мой мозг решил подшутить надо мной.

Я беру дорожную сумку. Поворачиваюсь к дому номер 11.

Свет на первом этаже все еще горит. Он всегда горит. В этом доме, кажется, никто никогда не спит — или спят посменно, уступая друг другу койки, как на подводной лодке.

Мне больше некуда идти.

Я застряла здесь. Прикована к этому кварталу, к этим теням, к этому кладбищу под ногами. Пока не получу рецепт. Пока не найду машину. Пока не придумаю, как выбраться из собственной головы.

Похоже, выбора у меня нет.

Я вздыхаю. Подхожу к двери дома номер 11. Стучу.

Через несколько мгновений дверь открывается, и в лицо мне врывается облако благовоний — сладких, тяжелых, почти осязаемых.

Релейни Симбал возвышается надо мной в лоскутном кимоно. Светлые волосы подсвечены разноцветными лампами, которые мерцают у нее за спиной — красными, синими, зелеными, фиолетовыми. Ей чуть за сорок, но кожа у нее гладкая, бледная, туго обтягивает острые скулы и угловатую челюсть.

Голос у нее хриплый. Теплый, как шерстяное одеяло, и такой же плотный.

— Аметист. — Она произносит мое имя медленно, смакуя каждый слог. — Как мило с твоей стороны, что ты заглянула.

Она смотрит на меня сквозь паутину ресниц. На кончике носа у нее очки в стиле Джона Леннона — круглые, дешевые, с царапиной на левой линзе.

— Ты здесь, чтобы узнать о загробной жизни?

— У меня не работает электричество, — вру я. — Можно мне переночевать в твоей свободной комнате?

Она ухмыляется. Обнажает пожелтевшие от табака зубы.

— Проходи, дорогая. Можешь присоединиться к нашему сеансу.

Я оглядываюсь через плечо. На свой темный дом, на пустую машину, на улицу, где через час появятся полицейские патрули.

Может, мне лучше остаться дома. С моими галлюцинациями. С Джейком в багажнике, которого там нет. С Мрачным жнецом в окне.

Не успеваю я обдумать свое решение, как Релейни хватает меня за запястье и втаскивает внутрь.

Коридор освещен лавовыми лампами. Дюжина, не меньше. Цветные восковые шарики плавают в полупрозрачной жидкости, медленно поднимаются и опускаются, сталкиваются и расходятся. Красные, синие, зеленые — они пульсируют в такт неслышной музыке.

Мои ноздри трепещут. Запах ладана смешивается с коноплей и горящими фитилями. Я вдыхаю эту сладкую, тяжелую смесь, и у меня слегка кружится голова.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Бросаю взгляд на лестницу.

Стена вдоль нее вся в символах. Пентакли, перевернутые и прямые. Мандалы, вычерченные с геометрической точностью. Сакральная геометрия — круги, треугольники, спирали, уходящие в бесконечность.

— Спасибо, что разрешила мне остаться, — говорю я. Голос выходит хриплым, прокуренным, хотя я не курю. — Я правда устала. Не могла бы ты показать мне свободную комнату?

Релейни сжимает мою руку. Крепко, до боли. Смотрит мне прямо в глаза, и в этом взгляде нет ничего теплого.

— Я видела тебя вчера, — говорит она.

Пауза.

— Я знаю, что ты сделала.

Черт.