ОДИННАДЦАТЬ
Тюрьма штата Олдерни,
Дорогая Аметист,
Я ахнул, увидев твою фотографию в черном неглиже. У меня перехватило дыхание, и охранник спросил, не задыхаюсь ли я, не нужно ли вызвать врача, не собираюсь ли я сдохнуть прямо здесь, не доставив им удовольствия наблюдать за моей казнью. Я застонал, когда ты позировала мне на кровати, раздвинув ноги ровно настолько, чтобы я сошел с ума, пытаясь угадать, что скрывается в тенях между твоих бедер.
Спасибо, что подтвердила получение телефона. Я боялся, что он потеряется в почтовой системе, или что охранники перехватят его, или что ты просто выбросишь его в мусорное ведро, испугавшись связи с монстром. Тюрьма окружена глушителями сотовой связи — государство тратит миллионы на то, чтобы мы, мертвецы в очереди, не могли коснуться мира за стенами. Но мужчина из соседней камеры, тот, что сидит за ограбление банка и имеет при себе запрещенные технические знания, заверил меня, что там есть мертвая зона. Слепое пятно в системе, угол, куда не достают волны глушилок.
Завтра, когда меня выпустят на прогулку, я обязательно пришлю тебе фото. Я хочу, чтобы ты видела меня. Хочу, чтобы ты знала, кому отдаешь свою киску, свои фантазии, свое доверие.
Я не получил никакого сексуального удовлетворения от убийства. Я хочу, чтобы ты понимала это. Когда я перерезал горло отчиму, я не кончил в штаны от возбуждения. Я смотрел, как его кровь заливает ковер, и чувствовал только пустоту. Удовлетворение пришло позже — когда я понял, что моя мать больше никогда не будет плакать по ночам. Когда я понял, что брат никогда больше не войдет в мою комнату без стука.
Но я также фантазировал о сомнофилии.
Не о насилии. Не о принуждении. О доверии.
О том, как наблюдать за тобой в момент твоей наибольшей уязвимости — когда твое тело расслаблено, разум отключен, а защитные механизмы спят глубоким сном. От этой мысли у меня кровь стынет в жилах. Потому что это интимнее, чем любой секс. Это честнее, чем любое признание.
Ты была бы моей идеальной спящей красавицей, а я — твоим темным принцем.
Я бы убрал волосы с твоего лица. Очень медленно, очень осторожно, кончиками пальцев, боясь разбудить тебя слишком рано. Я бы поцеловал родимое пятно на твоей скуле — то самое, о котором ты упоминала в письме, спрятанное под слоем тонального крема, которое ты ненавидишь, а я нахожу совершенным. А потом я бы скользнул губами к твоему горлу, чувствуя, как бьется под кожей твой пульс — медленный, ровный, доверчивый.
Тебе бы этого хотелось, моя прекрасная жемчужинка?
Ты бы хотела проснуться от того, что я целую твою ключицу? Или ты предпочла бы спать дальше, чувствуя меня во сне, принимая мои прикосновения как часть твоего сновидения? Ты бы открыла глаза и улыбнулась мне — или замерла бы, притворяясь спящей, позволяя мне продолжать?
Скажи мне, что тебя заводит больше.
Как далеко ты позволишь мне зайти? Только к губам? К шее? Ниже, к груди, к животу, к тому месту между ног, которое ты называешь своей ароматной киской? Будешь ли ты спать, пока я целую твои бедра? Будешь ли ты спать, пока мой язык касается тебя там? Будешь ли ты спать, пока я вхожу в тебя — медленно, осторожно, чувствуя, как твое тело принимает меня даже в бессознательном состоянии?
Или ты проснешься — и возьмешь меня за волосы, и направишь мое лицо между своих ног, и скажешь, что хочешь больше?
Я жду твоего ответа, затаив дыхание.
Ксеро