ДЕСЯТЬ

АМЕТИСТ

В ушах у меня шумит кровь — густо, тяжело, как смола. Я так крепко сжимаю красный конверт, что бумага морщится под пальцами, впивается в кожу своими краями. Это слишком реально, чтобы быть галлюцинацией. Слишком плотное, слишком весомое, слишком осязаемое. Но я заставляю себя вспомнить.

Я слышала, как Джейк шевелился в шкафу. Слышала скрип дерева под его весом, когда он опирался о дверцу. А потом он упал — холодный, тяжелый, безжизненный — и громко стукнулся о деревянные половицы. Этот звук до сих пор живет в моих ушах, глухой, окончательный.

Если мой разум способен вообразить мертвое тело в шкафу и черного призрака, который преследует меня по пятам, то он, черт возьми, вполне способен заставить меня думать, что я держу в руках простой конверт.

Свободной рукой я поднимаю телефон. Фотографирую то, что держу. Проверяю приложение камеры.

Конверт на месте. Красный, четкий, бесспорный.

Но это ничего не доказывает. Доктор Сейнт всегда говорила: мозг — мощный орган, способный генерировать любые иллюзии, чтобы защитить психику от травм, которые невозможно вынести. Он может нарисовать конверт так же легко, как нарисовал труп на заднем сиденье моей машины.

Мои пальцы дрожат, когда я достаю из конверта письмо. Мой почерк — неуклюжий, округлый, слишком старательный. Я подношу бумагу к носу и вдыхаю.

Слабый, едва уловимый запах. Мой собственный. Я морщусь.

Это так… точно.

Один быстрый взгляд на содержимое — и я узнаю его. Слово в слово. Мой ответ на просьбу Ксеро рассказать о самой страшной фантазии. Я писала о сомнофилии — о том, как хочу, чтобы он брал меня, пока я сплю, чтобы я просыпалась от его движений внутри меня, наполненная, опустошенная, сломленная.

Я делаю еще одну фотографию. Открываю галерею.

Там уже есть точная копия.

А что, если это не галлюцинация? Что, если человек, который присылает мне сообщения, находится сейчас в моем доме? Что, если он стоит за дверью спальни, затаив дыхание, и наблюдает, как я сжимаю в руках письмо, которое он украл, которое он подбросил мне под подушку, как любовную записку от мертвеца?

Я бы не удивилась, если бы он оказался одним из тех ублюдков, что избили Ксеро до полусмерти перед казнью. Один из охранников, который бил его дубинкой по ребрам, пока тот не перестал дышать, а потом затянул ремни на электрическом стуле.

Я кладу письмо обратно в конверт. Ставлю его на кровать. Аккуратно, почти благоговейно.

Иду к шкафу.

Мои пальцы замирают на дверной ручке. Металл холодный, гладкий, безжалостный. Какая-то часть меня — та самая сломленная часть, которая видит мертвецов там, где их нет — ожидает, что дверь откроется, и на пол вывалится Джейк. С черной раной на шее. С остекленевшими глазами. С запахом разложения, который я уже чую даже сквозь закрытое дерево.

Этой неисправной части моего мозга нужно взять себя в руки.

Не нужна тебе вина. Либо ты, либо тебя. Джейк мертв. Мы похоронили его сами.

Галлюцинации могут преследовать. Но они не могут нападать.

Верно?

Я распахиваю дверь.

Гардеробная. Органайзеры на своих местах. Обувь аккуратными рядами. Никаких следов крови, никаких тел, никаких призраков. Потому что все это — у меня в голове.

Но тем не менее я подхожу к комоду. Достаю сумку. Начинаю складывать вещи — сменную одежду, зарядку, старую книгу, которую все равно не буду читать. Механические движения успокаивают.

Что-то не так. И дело не только в том, что я теряю связь с реальностью. Я собираюсь проехать через весь город. Остановиться у мамы с папой. Попытаться записаться на срочную консультацию к доктору Сейнт на завтрашнее утро.

Телефон вибрирует. Я не смотрю. Закидываю в сумку вещи на одну ночь, не глядя, наугад.

Выхожу в спальню.

Красный конверт лежит там, где я его оставила. На кровати, на подушке, на том месте, где должна покоиться моя голова. И я думаю: он настоящий.

Галлюцинации обычно не задерживаются надолго. Они приходят, мучают меня, а потом исчезают — растворяются в воздухе, тают на глазах, оставляя после себя только холодный пот и бешено колотящееся сердце. Они возвращаются в самый неподходящий момент.

Например, когда у меня появился парень и я переспала с ним в его квартире. Призрак мистера Лоусона возник в изножье кровати — мокрый, бледный, с разбитым черепом. Он пополз по матрасу, оставляя за собой темные пятна. Я закричала так громко, что в комнату ворвались соседи, думая о самом худшем.

Мистер Лоусон исчез. Наши отношения — тоже.

Но конверт не исчезает. Он лежит на подушке, тяжелый, реальный, неоспоримый.

Значит, человек, который присылал мне сообщения, каким-то образом проник в мой дом.

Я бегу вниз по лестнице. Решаю вызвать полицию из дома родителей. Там безопасно. Там мама, которая ненавидит меня, и папа, который боится с ней спорить. Там дядя Клайв, у которого своя жизнь и свои проблемы. Но там нет призраков. Там нет трупов на заднем сиденье.

Я распахиваю дверь и выхожу в ночь.

Прохладный воздух проникает сквозь ткань толстовки, остужает разгоряченную кожу. Я не обращаю внимания на холод. Сбегаю по ступенькам, оглядываюсь через плечо на дом — темный, молчаливый, полный теней.

Мой узкий таунхаус стоит на месте старого кладбища. Когда-то мощеная дорожка вела к могилам, пока здесь не убили мафиози и кладбище не закрыли. Раньше я находила эту историю забавной. Теперь она просто ужасна. Я сплю на костях. Я живу среди мертвых.

Содрогнувшись, я открываю машину брелоком. Бросаю дорожную сумку на переднее сиденье. Запрыгиваю внутрь.

Мой взгляд падает на зеркало заднего вида.

Я резко оборачиваюсь.

Джейк сидит на заднем пассажирском сиденье.

Он смотрит на меня своими холодными голубыми глазами. Рыжевато-русые волосы растрепаны, падают на лоб грязными прядями. Под кожей, которая уже начала гнить, проступают фиолетовые пятна — первые вестники разложения.

Тревога пронзает меня до глубины души, холодным копьем вонзается между ребер. Я отшатываюсь, ударяюсь плечом об окно с такой силой, что стекло дребезжит. Резко вдыхаю — и в легкие врывается слабый запах алкоголя, меди и влажной земли.

Пальцы судорожно хватаются за дверную ручку. Я выскакиваю на улицу.

Черт.

Этого не может быть.

Почему мой разум пытается помешать мне уйти? Это безумие. Чистое, клиническое, неоспоримое безумие.

Я пригибаюсь и смотрю в тонированное окно.

Труп Джейка все еще лежит на заднем сиденье. Растянулся, как пассажир в долгой поездке. Словно моя машина стала для него последним пристанищем, саркофагом на колесах.

Мой желудок сжимается в такт пульсирующей крови. Что, черт возьми, делает мой мозг? И почему я так спокойна?

Потому что я сталкивалась с вещами и похуже. Потому что смотреть на плод своего воображения — ничто по сравнению с тем, чтобы убить человека в целях самообороны. Ничто по сравнению с тем, чтобы столкнуть другого с крыши и смотреть, как он падает.

В любом случае, будь я проклята, если поеду к родителям в состоянии галлюцинации. Что, если мой разум решит изменить мое восприятие сигналов светофора? Что, если он вообразит грузовик, несущийся прямо на меня? Что, если я убью не только себя, но и кого-то еще?

Я иду обратно к дому. Сердце в груди — тяжелое, каменное. Оно не бьется, оно давит.

Я не могу вернуться домой. Не сейчас. Не зная, что письмо настоящее.

Телефон снова вибрирует. Вибрация проникает в пальцы, поднимается по руке, бежит по спине ледяными мурашками.

Я поднимаю взгляд на окно второго этажа.

Там стоит фигура. В капюшоне. В длинном плаще. Лунный свет отражается от ткани, и он смотрит на меня — Мрачный жнец, которого мой разум нарисовал в тот самый момент, когда Джейк схватил меня за горло.

— Что? — огрызаюсь я и тут же морщусь от собственной глупости.

Разговаривать с воображаемым существом. Если я не буду осторожна, то стану одной из тех сумасшедших, которые спорят с пустотой, скандалят с пустотой, просят пощады у пустоты.

Мой взгляд снова скользит к машине.

Труп все еще там.

Да пошло оно все.

Я иду к миссис Бейкер.

Миссис Бейкер живет в доме номер 15. Пожилая женщина с седыми волосами и добрыми глазами, которая управляет маленьким уютным отелем типа «постель и завтрак». Внизу еще горит свет — желтый, теплый, приглашающий.

Я звоню в дверь.

Может быть, если я скажу ей, что не чувствую себя в безопасности дома, она разрешит мне переночевать в свободной комнате. Может быть, она не спросит лишнего. Может быть, я смогу доехать на такси через весь город, но Гэвин пропил мои последние пятьсот долларов, так что мне остается только просить.

Дверь распахивается.

Я вижу мужчину.

Шесть футов ростом. Пронзительные серые глаза. Волосы цвета карамели, мягкие, как топленый сахар. Губы — пухлые, нежные, такие, что хочется коснуться пальцем, проверить, настоящие ли.

Я отступаю назад. В голове пустота, белый шум, тишина.

Мой взгляд скользит вниз. Грудные мышцы выпирают из-под белой футболки, обтягивают тонкую ткань. Очертания чего-то многообещающего в серых спортивных штанах.

Он кажется смутно знакомым. Я уверена, что видела его на обложке журнала. Или на плакате. Или в рекламе чего-то, что я никогда не смогу себе позволить.

— Добрый вечер, — говорит он. В его голосе слышится веселье, легкое, как шампанское.

— Э-э… Я пришла к миссис Бейкер? — пищу я.

Господи. Я пищу. Как мышь. Как девочка.

— Она легла спать. Чем я могу вам помочь?

— О. — Я сглатываю. Щеки горят. — Я просто хотела узнать, есть ли у вас свободная комната. То есть мой дом… Неважно.

Он хмурит брови. Изучает мое лицо так пристально, будто читает мелкий шрифт на договоре.

— Ты Аметист.

— Откуда ты знаешь?

— Миссис Бейкер упомянула, что прошлой ночью слышала какой-то шум из вашего дома. — Он говорит спокойно, ровно, без осуждения. — Я хотел зайти и узнать, все ли в порядке, но она сказала, что вы снимаете видео для интернета.

Пауза. Улыбка.

— У меня христианский подкаст.

Я поджимаю губы. Стараюсь сохранить нейтральное выражение лица, но внутри все переворачивается.

Такой крепкий мужчина, как этот, мог бы помочь мне вчера. Мог бы услышать возню, крики, звуки борьбы. Мог бы ворваться в дом и оттащить Джейка от меня. Может быть, тогда мне не мерещилось бы его мертвое тело на заднем сиденье.

Может быть, тогда я спала бы сейчас в своей постели, а не стояла на пороге чужого дома в поисках убежища.

— Меня зовут Томас. — Он протягивает мне руку. Ладонь широкая, пальцы длинные. — Томас Динсдейл. Я остановился здесь, пока в доме священника проводят дезинсекцию.

Я пожимаю его руку.

Миссис Бейкер часто восхищалась новым красавцем-священником. Я думала, она преувеличивает — старушки имеют привычку преувеличивать достоинства молодых мужчин. Если бы я знала, что он еще и молод, и красив, и пахнет мылом и чистотой, я, возможно, начала бы ходить в церковь.

— Рада знакомству, — говорю я.

— Что случилось с вашим домом? — спрашивает он. Смотрит мне в глаза с таким пристальным вниманием, что я готова поклясться: он перечисляет все мои грехи, один за другим, и ставит галочки напротив каждого.

Я отпускаю его руку. Складываю руки на груди — жест защиты, барьер.

Я не хочу, чтобы он рассказывал полиции эту историю. Не хочу, чтобы он вспоминал мое лицо, когда его спросят: «Вы видели что-нибудь подозрительное в ночь убийства?»

— О, — говорю я, и ложь срывается с моих губ легко, как дыхание. — Подруга из другого города приехала, ей нужно было где-то переночевать. Она из тех, кто любит гостить подольше, чем нужно.

Улыбка. Я стараюсь, чтобы она выглядела естественно.

— Поэтому я хотела узнать, есть ли у миссис Бейкер свободная комната.

Преподобный Томас сверкает ровными белыми зубами. У него идеальная улыбка — такая, какую рисуют на рекламных щитах и обложках журналов.

— Я обязательно передам ей ваше сообщение утром. — Он склоняет голову, изучая мое лицо. — Что-нибудь еще?

— Нет. — Я качаю головой. — Это все.

Как только дверь закрывается, я бросаю взгляд на дом номер 11.

Релейни.

Я избегаю ее. Не потому, что она называет себя спиритуалисткой. А потому, что я уверена: она руководит сектой. Полицейские рейды, мужчины с пустыми глазами, странные песнопения по ночам — я слышу их, если оставляю окна открытыми.

Но сейчас я думаю: неужели я так отчаялась?

Я звоню Майре.

Голосовая почта.

— Майра, это Аметист. Мне… мне нужна помощь. Перезвони, пожалуйста.

Я оставляю сообщение. Голос дрожит. Я ненавижу себя за эту дрожь.

Мой взгляд снова устремляется к машине.

Да. Тело все еще там.

Я вхожу в дом. Стараюсь держаться спиной к двери, чтобы видеть все сразу — кухню, коридор, лестницу. Если из темноты выскочит что-нибудь, я выбегу на улицу и постучу в дверь к сексуальному священнику.

Я знаю, что лучше не звонить маме на мобильный. Ей так надоело меня слушать, что она переводит две трети моих звонков на голосовую почту. Я звоню домой.

— Кто это? — Голос хриплый, сонный, раздраженный.

— Мама?

— Аметист. — Она вздыхает. — Что случилось на этот раз?

Я сглатываю. Уже съеживаюсь от этого вздоха, от этого тона, от этого «на этот раз», в котором уместились все мои четырнадцать лет психотерапии и два трупа.

— Можно я останусь у тебя на ночь?

— Это из-за человека, на которого ты напала? — Голос мамы становится жестче. — Потому что ты сказала мне, что он еще жив.

Я опускаю взгляд на свои ноги. Носки моих кед — белые, чистые. Я отмыла их сегодня вечером, пока оттирала кухню от следов Джейка.

Мама была первым человеком, которому я позвонила после того, как ударила его ножом. Она не спросила, ранена ли я. Не спросила, нужна ли мне помощь. Она спросила, насколько сильно я облажалась на этот раз.

Когда сестра Майры рассказала полиции о мистере Лоусоне, мама обвинила меня. Сказала, что я сама виновата. Что не нужно было распускать язык. Что, если бы я молчала, никто бы никогда не узнал.

Она заставила меня почувствовать, что я заслужила то, что он со мной делал.

А потом сказала: в следующий раз, когда убьешь или покалечишь человека, звони мне.

С сарказмом. Но сообщение застряло.

Вместо того чтобы вызвать скорую, я позвонила маме. Она испугалась — я слышала это в ее голосе. И я пошла на попятный. Сказала, что ударила Джейка в плечо, что он просто потерял сознание, что он ушел сам.

Я знаю. Знаю, как это жалко звучит.

— Тот парень ушел вчера вечером, — вру я. — Даже извинился.

— Тогда чего ты хочешь?

Ее голос напряжен. Нетерпение сочится сквозь динамик, как яд.

— У меня галлюцинации, — говорю я. — А денег на такси нет. Можешь забрать меня? Ты или папа?

— Твой дядя Клайв здесь. Я не могу иметь дело с еще одним душевнобольным.

— Но мне кажется, что за мной следят…

— Аметист. — Мамин голос резкий, как пощечина. — У меня давление зашкаливает. Не приходи.

Тишина. Я слышу свое дыхание.

— Еще одно слово о странных мужчинах в этом доме, и я отправлю тебя в психушку. Ты не жертва, если не принимаешь лекарства. Я не могу больше терпеть твои выходки. С меня хватит.

— Мам, я серьезно. — Мой голос срывается, ломается, падает. — Думаю, мне нужна помощь.

Тишина.

— Мам?

Короткие гудки.

Я смотрю на телефон. Экран гаснет, и в черном стекле я вижу свое отражение — бледное, измученное, с глазами, в которых застыл ужас.

Может быть, пора звонить в полицию.