ВОСЕМЬ

АМЕТИСТ

Спустя несколько часов я уже почти забыла о тех сообщениях. Почти. Они остались где-то на периферии, как тени, которые исчезают, когда на них смотришь в упор, но возвращаются, стоит отвернуться. Я заставила себя сосредоточиться на другом — на деле, которое нельзя было откладывать.Я еду через весь штат в маленький хозяйственный магазин на окраине Кармела, штат Нью-Джерси. Здесь пахнет деревом, металлом и старостью. Я покупаю перекись водорода. Только наличные. Никаких камер видеонаблюдения на входе, никаких свидетелей, которые запомнили бы мое лицо. Такие заведения существуют в слепых пятнах системы — специально для людей вроде меня, которым нужно исчезать бесследно.

Я сдерживаю желание зайти в соцсети Джейка. Мне не нужно знать, заметил ли кто-то его отсутствие, ищут ли его, плачет ли по нему хоть одна живая душа. К этому часу его уже закопали там, где я его оставила — в сырой кладбищенской земле, где старые кости принимают нового гостя. Его тело разлагается, черви делают свою работу, и все следы, все улики, все доказательства того, что Джейк Райли когда-либо существовал, исчезают вместе с его гниющей плотью.

Я не буду наводить справки. Я не буду рисковать.

В лесу, вдали от дорог и случайных прохожих, я сжигаю мешок с окровавленными остатками. Пламя жадно пожирает пластик, бумагу, ткань. Запах гари смешивается с влажной лесной прелью. Я смотрю, как огонь уничтожает улики, и чувствую только пустоту.

Затем мойка машины. Горячая вода, сильная пена, тщательная обработка каждого сантиметра салона. Я плачу наличными и не оставляю чаевых.

Дома я продолжаю ритуал очищения. Кухня должна быть стерильной. Я тру поверхности с ожесточением, сдирая несуществующие пятна, уничтожая молекулы, которые могли бы выдать меня. Горячая вода с мятным маслом — резкий, чистый запах, перебивающий все остальные.

Когда я открываю холодильник, чтобы проверить праздничный торт, я замираю.

Дырка в его боку исчезла.

Белые разводы, похожие на следы спермы или яда, растворились в воздухе, в сахарной глазури, в моей памяти.

Я выбрасываю торт в мусорное ведро. Мне все привиделось. Усталость, стресс, чувство вины — они играют с моим разумом жестокие шутки. Надо было больше спать. Надо было меньше думать о Ксеро.

В дверь звонят.

Я смотрю на настенные часы. 19:15. Слишком поздно для гостей. Слишком рано для призраков.

Я выпрямляюсь, чувствуя, как мышцы спины напрягаются в ожидании. Поворачиваю голову к окну, выглядываю на задний двор.

Там кто-то есть.

Среди деревьев, в тени, где вечер сгущается в ночь, стоит фигура. Лунный свет скользит по капюшону, по длинному плащу, и на мгновение мне кажется, что сама Смерть пришла за мной — современный Жнец в одежде с чужого плеча. Я прищуриваюсь, наклоняю голову, пытаясь разглядеть черты, но тьма слишком густая.

Фигура не двигается. Стоит и смотрит.

Снова звонок в дверь. Громче, настойчивее.

— Аметист? — низкий голос с другой стороны дома.

Я оборачиваюсь, вырываясь из оцепенения.

— Гэвин?

— Это я.

Я бегу к входной двери, и облегчение смешивается с раздражением. Открываю.

Гэвин стоит на пороге, и вечерний свет придает его лицу болезненно-желтый оттенок. Он качает головой в своей привычной манере — этот жест всегда напоминал мне фигурку Фанко, дергающуюся на пружине. Его улыбка кривая, одна сторона лица словно стекает к подбородку, как расплавленные часы с картины Дали.

Он не брился сегодня — рыжеватая щетина неровными пятнами покрывает квадратную челюсть, контрастируя с клубничным отливом волос.

Я не двигаюсь с порога. Не приглашаю войти. Но Гэвин и не ждет.

Он проходит мимо меня, уверенно, будто имеет на это право. Направляется прямо на кухню.

— Покажи мне, что случилось, — бросает он через плечо.

Я смотрю на его узкую спину, поджав губы. Он был здесь всего два раза, но уже чувствует себя хозяином. Я следую за ним, молча, и наблюдаю, как он усаживается за маленький обеденный стол, словно это он здесь живет, а я — незваная гостья.

— Еще одно нарушение правил сообщества, — говорю я. Голос звучит устало даже для меня самой.

— Присаживайся. Дай-ка я посмотрю.

Он кладет руку на спинку стула рядом с собой. Я игнорирую жест и сажусь напротив, кладя телефон на стол между нами. Барьер. Дистанция. Напоминание о том, зачем он здесь.

Я вхожу в аккаунт, и в ту же секунду Гэвин встает. Обходит стол, становится у меня за спиной. Я чувствую его присутствие, как чувствуют приближение грозы — давлением в воздухе, электричеством на коже.

Мурашки бегут по спине. В животе неприятно сжимается.

Гэвин так отчаянно хочет найти сабмиссива, что сделал татуировки БДСМ на каждом пальце правой руки. Значок раба на мизинце. Ключ на безымянном. Цепи по всей длине указательного. Он считает себя доминантом. По характеру он — такса. Нетерпеливый, вспыльчивый, утомительный. Собака, которая облаивает забор, но никогда не решится перепрыгнуть его.

Я наклоняюсь влево, уводя плечо от его близости, и смотрю прямо в его шоколадно-карие глаза.

— Тебе обязательно стоять так близко?

Он отступает. Поднимает руки в примирительном жесте.

— Прости.

Переминается с ноги на ногу. Смотрит в пол, потом на меня, потом снова в пол. Собирается с духом.

— Ты все еще посвящаешь себя этому парню?

— Да.

— Но его казнили…

Я смотрю на него. Просто смотрю. Без гнева, без раздражения — холодно и пусто, как зимнее небо.

Его голос затихает. Он опускает голову, потирает затылок.

— Я просто говорю.

Я могла бы объяснить. Могла бы сказать ему, что смерть не обрывает связь, а трансформирует ее. Что любовь не исчезает с последним ударом сердца. Что я не просто скорблю — я продолжаю отношения с человеком, который уже не может ответить, и в этом есть своя жестокая поэзия. Могла бы сказать, что мой разум еще не пришел в себя после того, как я пропустила казнь Ксеро из-за того, что меня допрашивали о фотографиях, которые я смотрела четырнадцатилетней девочкой.

Но объяснения бесполезны.

Гэвин из тех, кто слышит «нет» как начало переговоров. Из тех, кто видит отказ как вызов. Из тех, кто путает настойчивость с романтикой.

Он тянется ко мне.

Я встаю. Резко. Стул с протяжным скрипом отъезжает по плитке.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, расправив плечи.

— Восстановить учетную запись — это не просто нажать на пару кнопок. — Он облизывает нижнюю губу, медленно, с нарочитой чувственностью. — Это сложный процесс.

— В прошлый раз ты справился за несколько секунд.

Его взгляд скользит по моему топу. Толстовка расстегнута до ключиц, под ней ничего особенного — простая майка, почти детская. Но Гэвин смотрит так, будто я стою перед ним в кружевном белье.

— Сейчас все по-другому, — говорит он.

Я понимаю, что он имеет в виду. Сейчас я «свободна». Сейчас у него есть то, в чем я отчаянно нуждаюсь. Сейчас он может торговаться.

Я не озвучиваю эту мысль. Возвращаюсь к раковине, беру кружку, которую мыла до его прихода. Вода уже остыла.

— Я беру пятьсот долларов за каждый восстановленный аккаунт, — говорит он, складывая руки на груди. — В прошлый раз я помог бесплатно, чтобы продемонстрировать свои таланты.

Узел тревоги в моей груди ослабевает. Деньги. Он хочет денег. Это я могу понять. Это я могу дать.

— Хорошо. Выплаты из creator fund начнутся на следующей неделе. Восстанови аккаунт — и я вышлю тебе тысячу.

— Я не это имел в виду, — бормочет он.

Я знаю. Я все знаю. Но я отказываюсь признавать его попытку торга. Не хочу спорить, особенно после того, как убила последнего мужчину, который домогался меня на этой кухне. Два убийства — просто невезение. Третье — уже статистика, которая приведет меня на электрический стул рядом с Ксеро.

— Если нужен аванс, — пожимаю я плечами, — я могу перевести то, что есть на счету. Остальное — на следующей неделе.

Он хватает мой телефон. Вздыхает — громко, театрально, с ноткой разочарования.

— Ладно. У тебя есть коньяк?

— Конечно.

Я выхожу из кухни, и напряжение в плечах медленно отпускает хватку. Я не помню Гэвина таким… голодным. В академии он держался в тени, сидел в дальнем углу столовой, ни с кем не сближался. А я была изгоем — до того, как меня исключили. Мы почти не пересекались. Интересно, где он научился этой настойчивости — или она всегда была в нем, просто ждала подходящей мишени?

Большая часть выпивки спрятана в гостиной, которую я использую только для гостей, которых почти никогда не бывает. Шкаф для спиртного я нашла в комиссионке через год после переезда — красное дерево, замысловатая резьба, остатки позолоты. Я покрасила его в черный и обшила внутренности бархатом. Роскошь, которую никто не видит. Как и многое в моей жизни.

Я беру бутылку арманьяка. Надеюсь, Гэвин оценит.

Возвращаюсь на кухню и застаю его склонившимся над моим телефоном. Он даже не поднимает глаз.

— Я заказал нам еды. Пока ждем, можем посмотреть казнь.

— Нет, спасибо.

Я ставлю на стол бутылку и бокал. Гэвин наливает себе щедрую порцию, делает большой глоток.

— Как хочешь.

— Ты восстановил аккаунт?

Он поднимает палец.

— Такие вещи требуют времени.

Я прислоняюсь к столешнице и наблюдаю. Он набирает несколько команд на моем экране, затем переключается на свой телефон. Пальцы летают над клавиатурой.

— Ты уверена, что не хочешь посмотреть? — спрашивает он, не поднимая головы. — Я заплатил X-Cite Media девяносто девять долларов девяносто девять центов за аренду на час.

— Что?

Он поднимает глаза. Его взгляд блуждает по комнате, ни на чем не задерживаясь.

— Тот, кто снял это видео, сильно рисковал. Такие вещи стоят недешево.

— Зачем вообще платить, чтобы смотреть, как умирает человек?

— По той же причине, по которой женщины создают фан-клубы серийных убийц, наверное. — Он пожимает плечами.

— Что это значит?

Я скрещиваю руки на груди. Прижимаю их к себе, закрываясь.

Он смотрит мне в глаза и улыбается. Удовлетворенно, как кот, дорвавшийся до сливок. Ему кажется, что его колкость достигла цели. Или, возможно, он просто рад, что женщина наконец обратила на него внимание — даже таким способом.

Я отворачиваюсь. Подхожу к плите, беру старинный чайник, который Ксеро заказал для меня через своего друга. Ксеро никогда не делал ничего лично — у него были люди для этого. Но он выбирал. Думал обо мне, перелистывая каталоги, представляя, как я буду наливать воду в этот чайник, заваривать чай, греть руки о теплые бока.

Я наполняю чайник водой. Ставлю на плиту. Включаю газ.

Гэвин пялится на мою задницу. Я чувствую его взгляд, как прикосновение грязных пальцев. Но я терплю. Потому что он — мой единственный шанс восстановить аккаунт, мой единственный источник дохода, кроме родителей. Несколько моих видео стали вирусными. На эти деньги я куплю себе свободу.

И траурное платье.

И цветы для похорон Ксеро.

Гэвин прибавляет громкость на телефоне. Звуки казни врываются на кухню — глухие удары, треск электрошокеров, тяжелое дыхание. Он усмехается, когда охранник объявляет, что Ксеро обездвижен. Усмехается, когда его уводят в камеру предварительного заключения.

Тот, кто сказал, что нет ничего страшнее оскорбленной женщины, никогда не встречал Гэвина. Его гнев от вынужденного воздержания способен соперничать с гневом небес.

Чайник закипает. Сначала тихо, будто не решаясь, потом увереннее, настойчивее. Священник на видео читает последний обряд, и чайник свистит в унисон — пронзительно, невыносимо.

— Он еще не сварился? — спрашивает Гэвин.

— Нет, — отвечаю я сквозь стиснутые зубы.

Он усмехается.

— Твой парень — крепкий орешек. Смотри, как дергается. Он будет умирать целую вечность.

Мои ноздри раздуваются. Я хочу заставить его замолчать. Хочу вырвать телефон из его рук и разбить об стену. Хочу, чтобы он ушел и никогда не возвращался.

Но какая-то часть меня — больная, сломленная, отчаявшаяся — все еще вслушивается в эти звуки. Ищет доказательства, что Ксеро выжил. Хватается за невозможное.

Чайник свистит. Звук проникает в уши, в голову, в кости. Я не могу дышать.

— Ксеро выдержал первый удар током, — говорит голос на видео, едва слышный за свистом пара. — Он жив.

Я сгибаюсь пополам. Опираюсь ладонью о столешницу, чтобы не упасть.

— Черт, — выдыхает Гэвин. В его голосе дрожит благоговение. — Они снова это делают.

Я резко оборачиваюсь.

— Что?

— Иди посмотри.

Он раскачивается на стуле. Возбужденный, как ребенок в цирке.

— Нет.

Он встает.

— Тебе нужно это увидеть.

— Зачем?

— Чтобы ты перестала цепляться за прошлое.

Я усмехаюсь. Горько, сухо.

— Он умер сутки назад.

— Посмотри.

Гэвин протягивает мне экран.

Я смотрю.

Ксеро бьется в конвульсиях. Кожаные ремни врезаются в его тело, но не могут удержать — он выгибается, мечется, словно пытается вырваться из собственной плоти. Из его головы вырывается пламя. Живое, настоящее, голодное. Черный дым поднимается к потолку, заполняет камеру, ползет к камере.

Охранники мечутся. Включают вентиляторы. Проветривают помещение.

А Ксеро все дергается. Извивается. Борется.

Потом обмякает.

Каждый мускул моего тела напрягается до боли. Я застыла, прикованная к экрану, к этому ужасу, от которого невозможно оторваться. Чайник свистит за моей спиной, но я не слышу его. Я слышу только тишину на видео.

Мужчина в белом халате подходит к телу. Проводит тесты. Поднимает голову.

— Время смерти — восемнадцать ноль пять.

— Видишь? — Гэвин усмехается. — Он мертв.

— И вот почему такой мужчина, как ты, не может найти девушку, не говоря уже о сабмиссиве.

Мой голос срывается. Дрожит. Но я говорю.

— Ты подонок, который охотится на женщин в их самом уязвимом положении.

— Что ты сказал? — шипит он.

— И к тому же трус.

Он приближается. Я вижу, как раздуваются его ноздри, как вздымается грудь от частых, неглубоких вдохов. Он хочет ударить меня. Хочет сделать больно. Хочет доказать, что он — доминант.

Я поднимаю подбородок. Смотрю ему в глаза.

Попробуй.

Чайник свистит, выкрикивая его имя.

Звонок в дверь.

Гэвин бросает взгляд в сторону коридора. Замирает на мгновение. Потом, не говоря ни слова, выходит из кухни.

Я моргаю. Слезы, которые я сдерживала, катятся по щекам. Я провожаю его до входной двери и смотрю, как он забирает свою еду. Он не оглядывается. Садится в красную спортивную машину и уезжает в темноту.

— Иди к черту, Гэвин, — шепчу я и закрываю дверь.

Если для восстановления аккаунта мне придется терпеть его общество, я лучше буду голодать.

На кухне все еще поднимается пар. Я выключаю газ. Телефон вибрирует — сообщение из приложения доставки: мой заказ прибудет через десять минут, оставить чаевые?

Я открываю историю заказов.

549 долларов 54 цента. Магазин Phoenix Wine & Spirits. Две бутылки коньяка Château de la Croix XO, конфеты, чипсы, вяленая говядина.

Бутылка лубриканта.

— Ловкий мошенник, — рычу я.

Новое сообщение. Неизвестный номер.

Это твой типаж? Неудачники?

У меня отвисает челюсть.

Я проверяю телефон. Смотрю на экран, на корпус, на настройки. Это мой настоящий телефон. Не одноразовый. Тот, что с сим-картой, которую я так и не выбросила.

Ксеро никогда не знал этого номера.

Я смотрю на экран. В голове проносится имя: Гэвин. Он только что уехал. Он зол. Он способен на мелкую, подлую месть.

Этому человеку повезло, что он остался жив.

Я печатаю:

Кто это?

Он отвечает:

Ты знаешь.

Качаю головой, хотя он не видит.

Не знаю.

Пауза. Секунды тянутся бесконечно. Я смотрю на экран, не дыша.

Поможет, если я расскажу тебе кое-что, что знаем только мы с тобой?

Я не отвечаю. Слишком напугана. Слишком растеряна. Этот человек, этот псих, этот подражатель — он нашел мой настоящий номер.

В самом начале наших отношений я позвонил тебе из «слепого пятна», и ты рассказала мне о своей самой страшной фантазии. Помнишь?

Я киваю в пустоту.

Гроза. Молния ударила в старый платан в конце дороги. Дождь барабанил по крыше так сильно, что мне пришлось заткнуть ухо пальцем, чтобы расслышать низкий, ровный голос Ксеро.

Я ничего не ответила тогда. Но сейчас, в тишине своей кухни, я киваю.

Ты хотела, чтобы я на одну ночь сбежал из тюрьмы смертников.

Пауза.

Пробрался в твою спальню, пока ты спишь.

Еще одна.

И заполнил твои дырочки.

Я не дышу.

Утром, когда ты встанешь, чтобы принять душ, с них будет капать моя сперма.

У меня перехватывает дыхание.

Варианты. Я перебираю варианты, раскладываю их по полочкам, как улики на месте преступления.

Первый: охранник подслушал разговор. Стоял рядом с Ксеро, прижавшись ухом к двери камеры, и записывал каждое слово. Потом Ксеро казнили, а охранник нашел телефон и теперь развлекается.

Второй: у меня нервный срыв. Комплексная галлюцинация, вызванная травмой, горем, чувством вины. Я придумала эти сообщения, потому что мой разум не выдерживает реальности.

Третий вариант невозможен.

Он не мог пережить два удара током. Он не мог пережить пламя. Даже если бы каким-то чудом выжил, он не стал бы писать мне непристойности из тюремного лазарета.

Он снова пишет.

Была ли твоя любовь ко мне ложью?

— Нет, — шепчу я.

Были ли ложью те письма, которые ты отправляла со своими фантазиями?

— Нет.

Слезы текут по лицу. Я не вытираю их.

Вчера Ксеро умер. На глазах у камер, у свидетелей, у репортера New Alderney Times. Ни один охранник не мог подслушать наш разговор во время грозы — мы говорили шепотом, прижавшись губами к динамикам.

У меня нервный срыв. Мне нужна помощь.

В следующий раз, когда ты позволишь мужчине прикоснуться к тому, что принадлежит мне, ты найдешь его частицы тела у себя под подушкой.

Я перехожу к контактам. Доктор Сэйнт. Номер экстренной помощи. Один звонок — и это закончится. Один звонок — и я признаю, что схожу с ума.

Не веришь мне? Загляни под подушку.

— Нет.

Я не оставлял тебе выбора.

Мое дыхание учащается. Сердце колотится где-то в горле, в ушах, в висках. Я зажмуриваюсь, сжимаю веки так сильно, что перед глазами вспыхивают звезды. Я пытаюсь прогнать эти сообщения, убедить себя, что их нет, что это игра воображения.

Телефон вибрирует. Снова. Снова. Снова.

Вибрация проникает в пальцы, в ладони, в кости.

Я не остановлюсь. Мой разум не успокоится, пока я не поднимусь наверх и не проверю.

Ноги дрожат. Я с трудом выхожу из кухни, ступая по кафелю так, будто он превратился в трясину. Каждый шаг дается с усилием. Цепи — цепями моих грехов, моих нарушенных обещаний, моих неудач — тянутся за мной, звенят, впиваются в щиколотки.

Ксеро.

Я поднимаюсь по лестнице. Стараюсь не думать о том, что найду наверху. Выброшенную сим-карту? Или что-то более страшное?

Каждая ступенька стонет под моим весом. Воздух становится холоднее с каждым шагом. Мое дыхание вырывается из горла короткими, рваными всхлипами — мольба о пощаде, которую никто не слышит.

Что доктор Сэйнт говорил о том, как поддаваться иллюзиям?

Я не помню. Этот разговор стерся из памяти, как и первые десять лет моей жизни — пустота, затянутая туманом.

Дверь в спальню приоткрыта.

Я не обращаю внимания на дрожь, бегущую по спине. Не обращаю внимания на голос в голове, который кричит: «Беги!»

Что я найду? Труп Джейка в шкафу? Его останки под одеялом?

Сдаться иллюзии? Позвонить доктору?

Сфотографировать.

Слова возникают в голове сами. Чужой голос, чужие интонации. Но знакомые. Я знаю этот голос.

Я сосредотачиваюсь на задаче. Открываю дверь.

Лунный свет просачивается сквозь щель в шторах. Утром шторы были задернуты. Я помню. Я всегда задергиваю шторы.

Я сдерживаю всхлип.

SIM-карта лежит на тумбочке. Я не убирала ее. Оставила там, как вещественное доказательство собственного безумия.

Загляни под подушку.

Дрожащими пальцами я отодвигаю подушку.

Конверт.

Кроваво-красный. Цвет запекшейся крови. Тот самый цвет, в который я крашу конверты для писем Ксеро. Я покупаю эту бумагу в маленькой лавке на углу, плачу наличными, и продавщица, пожилая женщина с седыми волосами и добрыми глазами, никогда не спрашивает, зачем мне столько красного.

Я открываю камеру. Фотографирую конверт. Снимок получается резким, четким, безжалостным в своей документальности.

На конверте моим почерком — округлым, аккуратным, выверенным — написан адрес.

Ксеро Гривз

Идентификационный номер заключенного 99931

Государственная тюрьма Нью-Олдерни

Лонгис-стрит, 10

Бомонт, Северная Каролина 83725

В моей голове даже всплывает образ почтовой марки. Почтовый штемпель. Дата отправления, которую я никогда не узнаю.

Что, черт возьми, я найду внутри?