Для обитателей Хеллемюре наступили тяжелые времена. Всю зиму у Олины на ногах не закрывались раны. Шюр Габриель должен был опять обратиться за помощью в Кари Трэт. Она притирала, мазала раны всякими снадобьями, давала их внутрь и даже ворожила, но ничто не помогало. Раны становились все хуже, а страдания все невыносимее.

Часто в эту пору Шюр Габриель заставал Олину пьяной, и после ее посещений города, и когда она оставалась дома. Он знал, что Кари добывала ей водку, и что Олина отдавала ей все свои нехитрые наряды, какие у нее еще оставались. Однако, он боялся дать волю своему гневу против Кари, так как все еще надеялся, что ее лечение поможет Олине. Но когда он открыл, что Олина украла у него деньги, чтобы заплатить Кари за водку, то уже не мог больше сдерживать себя. Он избил Олину до того, что кровь лила у нее из носа и рта, а на следующий день он вытолкал Кари в шею и сказал, что, если она еще хоть раз покажется в его владениях, он положит ее связанною в корзину и бросит посреди фиорда.

Кари ушла, разражаясь страшными проклятиями против него и всей его семьи и угрожая местью. Это легло новым бременем на душу Шюра Габриеля. Его непрестанно мучил страх перед тем злом, которое Кари собиралась накликать на него и его дом. Когда вскоре после этого заболела одна из коров и он должен был заколоть ее, то он ни одной минуты не сомневался в том, что это накликала Кари. А потому его радость была велика, когда он месяц спустя узнал, что Кари, мертвецки напившись, свалилась с лестницы и убилась до смерти.

За последнее время Олина все чаще и чаще лежала в постели. Она не могла уже больше стоять на своих распухших ногах, которые гноились и из которых постоянно сочилась кровь.

Ребенка, родившегося осенью, при крещении назвали по отцу. Несмотря на свою болезнь, Олина продолжала кормить его. Личико у мальчика стало одутловатым, но тело у него было худое и он кричал день и ночь от боли в животе.

В конце концов, Шюр Габриель был принужден привезти к Олине доктора. Когда тот пришел ее осматривать, то невольно зажал себе нос рукой и сказал, что больную необходимо отправить тотчас же в город, в больницу. Если же этого не сделают, то у нее сделается антонов огонь и ей придется отнять ногу.

— А кто же будет присматривать за маленьким? — спросил Шюр Габриель, указывая на люльку с ребенком.

Доктор ответил, что он должен благодарить Бога за то, что ребенок давно не умер от ядовитого молока, которым его кормила мать.

С тяжелым сердцем Шюр Габриель решил последовать совету доктора. Он взял у Ларса Трэта длинные сани, перевез в них Олину на берег, а там положил ее на дно лодки и отправился с ней в город. Иенс и Нильс, которые сопровождали его, остались в лодке при матери, а Шюр Габриель пошел в больницу, чтобы поместить в нее Олину. Полчаса спустя он вернулся с двумя служителями, которые снесли Олину на серых носилках, напоминавших гроб.

И вот Шюру Габриелю пришлось взять на себя заботу о полугодовалом ребенке. Но он исполнял новые непривычные для него обязанности терпеливо и добросовестно. По ночам, когда он крепко спал, утомленный дневным трудом, его будил крик ребенка; он вставал и часами носил мальчика на руках, баюкая и качая, или он брал его к себе в постель, совал ему в рот соску и прижимал его к своей груди, чтобы ребенок воображал себя у груди матери и скорее успокоился. Когда ребенок пачкался, он мыл его теплой водой, которая всегда была у него наготове на тлеющих углях на очаге.

Вначале к ребенку приходила немолодая девушка, только что родившая третье незаконное дитя, и давала крошке-Габриелю грудь раз в день. Но это приносило больше вреда, и Шюр Габриель сам попросил девушку не приходить больше, потому что таким образом ему труднее было отучить ребенка от груди.

Но с этого дня ребенок стал требовать еще больше забот о себе. Кроме того, Шюр Габриель вбил себе в голову, что никто не сумеет так хорошо ухаживать за маленьким, как он, и он почти никого не подпускал к нему. В этом убеждении его поддерживало то обстоятельство, что крошка-Габриель, как будто, сам разделял его взгляд. Когда на него находил неудержимый крик, то только отец мог его успокоить. Это сознание наполняло сердце Шюра Габриеля радостью и гордостью и привязывало его все крепче и крепче к мальчику.

Днем, когда он работал в поле, он не находил себе покоя. Каждые полчаса он бегал домой, чтобы посмотреть, не проснулся ли крошка-Габриель, и что делает с ним Ингеборг. Он брал его на руки, кормил, укладывал спать и снова уходил, строго наказывая Ингеборг хорошенько смотреть за ребенком.

Ингеборг, которой было тогда тринадцать лет, работала и хлопотала, выбиваясь из последних сил. Но, несмотря на то, что она была большая и сильная и привыкла к работе, не все у нее спорилось. Шюр Габриель примирялся со всем, так как понимал, что на плечах этой девочки лежит слишком большое бремя. Когда каша была в комках, он объяснял это тем, что у нее нет сил размешивать ее как следует. Если же каша была с пригаром, то он и ее ел с покорностью и просил только дочь в другой раз варить кашу не на таком сильном огне. Он был рад, что Ингеборг заменяла в доме Олину, хотя в то же время он очень жалел о том, что она не поступила в услужение, как это было решено после ее конфирмации.

Сам он работал, как каторжный, с утра и до вечера, исполнял полевые работы, доил коров, пахтал масло и подбирал за свиньей, когда под ней слишком много накоплялось навоза. Все это было бы еще ничего, если бы он мог спокойно спать ночью. Но об этом и речи быть не могло. Он с нетерпением ждал, когда возвратится Олина, и более, чем когда-нибудь, убеждался в том, что, несмотря на свой большой порок, она была работящая и хозяйственная женщина.