Еще не дойдя до дома, они услыхали пронзительные крики. Олины. В окно Шюр Габриель увидал, что в комнате была зажжена свеча. Он пошел быстрее, а Кари ковыляла за ним, едва поспевая, и через минуту они были уже в комнате.

Олина стояла на коленях перед скамьей спиной к вошедшим. Она размахивала руками и билась головой о стену. Рядом с ней стояла Ингеборг и держала ее за плечи.

Кари скинула с себя юбку, накинутую на голову и плечи, и, попросив Шюра Габриеля помочь ей, подняла Олину с полу. Потом она сделала ему знак, чтобы он взял Олину к себе на руки. С величайшим трудом удалось ей, наконец, положить Олину так, как она это находила более удобным. Шюр Габриель опирался о стену и изо всех сил держал Олину. Она как бы обезумела от страданий, кусала себе руки, извивалась, рвала Шюра Габриеля за волосы и издавала нечеловеческие крики.

Кари повела своим колдовским носом и пробормотала, что скоро будет конец. Она опустилась на колени перед Олиной, завернула ей юбки и исследовала, правильно ли положение ребенка. Потом она попросила Ингеборг дать что-нибудь, чтобы принять ребенка.

Ингеборг, с распухшим от слез лицом, придвинула к ней корзину, приготовленную Олиной. Кари порылась в ней и нашла кусок фланели, который она разложила у себя на коленях. Затем она потребовала ножницы, топленого сала и две лоханки. В одну она велела налить теплой воды, и как можно скорее.

Между тем схватки все учащались. Едва боли отпускали ее, как Олина бессильно поникала всем телом и закрывала глаза, пот струился по ее лицу, бледному, как полотно, и она приникала лицом к груди Шюра Габриеля, готовая заснуть.

Но отдых длился не более минуты, опять наступали схватки которые все усиливались и с каждым разом становились продолжительнее.

Кари вынула из-за пазухи бутылку и, взяв чашку, налила ее до краев и дала выпить Олине. Шюр Габриель по запаху узнал, что это такое, но он ничего не сказал. Он слышал, что очень полезно давать женщинам водку во время родов.

И действительно, казалось, будто Олина ожила. Она при шла в себя и спросила, где Ларс-Адна? Но не успела она спросить это, как снова судорожно сжала руки и так дико закричала, что Шюр Габриель задрожал всем телом. На этот раз она кричала, не переставая, пока, наконец, крики ее не перешли в какое-то животное рычание.

По быстрым движениям Кари Шюр Габриель понял, что роды близятся к концу, и вскоре он услыхал слабый крик новорожденного ребенка. Кари схватила ножницы и наклонилась еще ниже к Олине. Потом она отбросила ножницы, завернула ребенка в фланель и передала его Ингеборг, которая села на маленькую скамеечку и обернула ребенка еще в свой подол.

В глазах Шюра Габриеля ходили красные круги. Он зажмурил глаза и почувствовал на щеках что-то теплое.

— Да прославится имя Господне! — сказал он громким голосом, и из его груди вырвался вздох облегчения.

Олина лежала на его руках безжизненной массой, а Кари продолжала хлопотать над ней.

— Теперь надо ее уложить в постель, — сказала она Шюру Габриелю, с трудом вставая с пола. — Да она, кажется, спит! — воскликнула она и быстро вытащила свою бутылку, налила полную чашку и, с трудом раздвинув плотно сжатый рот Олины, заставила ее проглотить всю чашку.

Олина опять ожила после этого. Она открыла глаза и усталым взором осмотрелась по сторонам.

Когда она поняла, что роды окончились, то сложила руки и заплакала.

— Слава Отцу и Сыну! — повторила она несколько раз.

Шюр Габриель поднял ее и отнес в постель.

Кари сняла с нее одежду, забинтовала ей живот длинным шерстяным бинтом, подложила под нее вдвое сложенный грубый холст, укрыла ее одеялом и пошла к ребенку, который жалобно пищал.

Между тем Шюр Габриель принес из кухни теплой воды и налил ее в лоханку.

Кари выкупала ребенка, насухо вытерла его и запеленала.

— Это девочка? — спросила Олина.

— Мальчик, — ответил Шюр Габриель, хотя он не видал еще, как следует, ребенка. —  Большой и здоровый.

— Опять мальчик... Ну, что же, благодарение Господу и Сыну Божию за все! — со вздохом сказала Олина.

Шюр Габриель взял вторую лоханку, вынес ее в кухню и вылил содержимое на очаг, где пылал огонь.

После этого он вернулся с водой и тряпкой и вытер на полу лужу крови.

Когда ребенок был запеленут, он напоминал собою двенадцати-шиллинговый хлеб, завернутый в тряпки. Маленькое красное личико едва выглядывало из шерстяного чепца, завязанного под подбородком. Он кричал, не переставая.

— Теперь закуси немного, — сказал Шюр Габриель Кари, когда она приложила ребенка к груди матери. И с этими словами он стал ставить на стол еду.

— Не расходуйся напрасно, — сказала Кари, косясь на стол.

— Нет, ты должна попробовать свежего масла, — настаивал Шюр Габриель, — а вот суп из селедки. Ешь, пока юн горячий.

— Ну, зачем ты беспокоишься, — пробормотала Кари, усаживаясь за стол.

Шюр Габриель должен был несколько раз потчевать ее и даже сунул ей в руку ложку, — тогда только она начала есть.

Ингеборг стояла возле матери. Она не могла насмотреться на своего нового братца.

— Что за крошечные пальчики... а носик какой смешной... да ведь у него и ноготки есть! У него, кажется, и волосики на голове! — восторгалась она.

Поев, Кари встала.

— Спасибо, — сказала она, захватывая своими крючковатыми пальцами руку Шюра Габриеля.

— На здоровье, — ответил он.

После этого она протянула свои пальцы Ингеборг и Олине, хотя та уже спала; она поблагодарила также и их и получила тот же ответ.

— Ну, теперь я пойду домой, — сказала она, громко зевая и кончая зевок словами: — Господи Иисусе Христе, до чего я наелась!

Шюр Габриель стоял с черным шелковым платком в руках, в который было завернуто что-то плоское. Когда он развернул платок, то это оказалось сберегательной книжкой. Он вынул из нее несколько грязных, старательно разглаженных мелких кредиток, тщательно слюнявя пальцы.

— Вот, — сказал он Кари, которая успела уже накинуть на голову юбку и готовилась уходить. — Раз, два, три, четыре, пять, — вот талер.

— Верно, — ответила Кари.

— Пересчитай хорошенько — не обманул ли я тебя, продолжал Шюр Габриель, не отрывая глаз от бумажек.

Она поднесла кредитки к самым глазам и перещупала их.

— Все верно.

Она сложила бумажки и сунула их себе за шею.

— А теперь, прощай и спасибо тебе.

И она снова протянула ему свои скрюченные пальцы.

— И тебе спасибо, — ответил он.

Она снова подошла к постели, попрощалась с Ингеборг и поблагодарила ее. Олину, которая снова успела заснуть, она разбудила без всякого милосердия.

— Да, да, так-то... так-то... Господь всегда наказывает за гордость, — пробормотала она на прощание, искоса посмотрев на Шюра Габриеля. И она заковыляла из комнаты.

Четыре дня спустя Олина стояла в кухне, худая и изможденная и мешала кашу в большом котле на очаге. Щеки у нее были иссера-бледные и ввалившиеся, губы сухие и желтые, вокруг глаз, смотревших скорбно и уныло, лежали черные-круги. Ее шея была обвязана большим фартуком, в котором лежал новорожденный и сосал ее грудь. Магне лежал перед печкой и играл с золой. Маленькая Адна сидела на пороге и ревела во все горло. Ингеборг понесла корм свинье. Иенс и Нильс были на рыбной ловле с отцом.