Олина ждала родов со дня на день.

Последние два месяца она опять совсем не пила. Но Шюр Габриель думал, что для этого были совсем особые причины. Во-первых, была та пора года, когда он почти не выходил аз дома, а кроме того, за последнее время Олина чувствовала себя так плохо, что у нее не было больше прежней предприимчивости. Да к тому же Шюр Габриель попросил священника подействовать на нее. Священник сказал ей. что в ее положении особенно грешно пьянствовать. Если она не откажется от своей непорядочной жизни, то она может ожидать, что Господь в своем гневе даст ей уродливого ребенка: этому бывало много примеров.

Слова священника не на шутку напугали Олину. За последнее время она часто плакала, и мысль о смерти не покидала ее. Она подолгу сидела иногда, съежившись у очага, покачивая головой и глядя перед собой неподвижным взором. Однако, надо сказать, что она, как всегда, справляла все свои домашние дела. Обед всегда был во-время готов, и она даже принимала участие в полевых работах, насколько у нее хватало сил, до самого последнего времени. Она ходила медленно, с трудом волоча ноги за собой, ей трудно было нагибаться, часто она громко стонала и почти никогда ни с кем не разговаривала.

В последнюю неделю Шюр Габриель сказал, что ей лучше сидеть дома. Хлеба и сено уже были убраны, а с остальной работой он мог легко справиться один с помощью детей. К тому же ей пора было позаботиться о пеленках для будущего ребенка.

Олина взяла корзину и пошла с нею на чердак. Там она встала на колени перед сундуком и начала вынимать из него старые распашонки и пеленки, потом она достала старые тряпки, шерстяные и бумажные, положила все это в корзину и снесла в комнату. Тут она начала кроить, шить, платать, и все время с кончика ее носа на работу падали слезы. Над этим она трудилась несколько дней, потом она выстирала все эти маленькие вещицы, а вместе с ними также я то белье, которое ей самой было необходимо при родах; Все это она высушила на дворе и выкатала ручным катком. Шюр Габриель принес с чердака люльку и набил ее свежей соломой. Олина сделала подушку, которую набила мелкоизрезанными лоскутьями. Солому она покрыла остатками старого вытертого одеяла, а поверх него разостлала кусок холста.

Шюр Габриель с удовольствием смотрел на все эти приготовления, а когда Олины не бывало в комнате, он подробно рассматривал все и трогал руками. Его восхищение не могло бы быть больше, если бы даже все эти вещи были куплены заново, в самом лучшем магазине.

А какие золотые руки были у Олины! Другой такой женщины не найти. В этом он всегда был уверен.

И вот однажды ночью, в конце сентября, Олина проснулась от сильных схваток в спине; она поняла, что настали роды. Она встала, потихоньку выползла из кровати, накинула на себя юбку и села на скамью, издавая тихие стоны и держась обеими руками за поясницу. В комнате было совсем темно, и громкий храп Шюра Габриеля заглушал ее стоны. Она сидела и думала о том, что пора его разбудить, но никак не могла собраться сделать это. Вместо этого, она со стонами стала ходить взад и вперед, вся скрючившись и продолжая держаться руками за поясницу. Но вдруг ее схватило так сильно, что она мгновенно очутилась на полу на четверенках. Когда боль прошла, она подползла в кровати и с трудом снова стала на ноги.

— Шюр Габриель, — сказала она плачущим голосом и дернула его за рубашку у плеча. — Кажется, у меня начинается...

Он спал, как убитый.

— Шюр Габриель, — повторила она громче. — Тебе придется войти за Ларс-Адной.

Он проснулся и издал гортанный звук.

— Что случилось?—спросил он спросонок. — Ты уже встала?

Он сел в кровати, заметив, что ее не было рядом с ним.

— У меня начались уже боли, — сказала она со стоном. — Тебе надо спешить...

Она дотащилась до скамьи и села, приняв прежнюю позу. Она стонала все громче и громче, и по ее лбу катились крупные капли холодного пота.

Не говоря ни слова, Шюр Габриель спустил ноги с кровати, взял штаны, висевшие на спинке кровати, и стал натягивать их. Потом он нащупал ногой на полу башмаки.

— Не зажечь ли тебе свечу? — спросил он, застегнув куртку и беря со стены шапку.

— Не надо... О Господи, смилуйся надо мной... Господи иисусе Христе, Сыне Божий, помоги мне я разреши меня... о... о...

Шюр Габриель слышал эти стоны и крики, когда уже бежал по болотам. Был сильный ветер, дождь лил, как из ведра, не было видно ни зги, и раза два он сбивался с пути.

Наконец, минут через десять он заметил, что ступает по чему-то рыхлому. «Это, должно быть, картофельное поле Ларса Трэта», подумал он и, свернув влево, скоро почувствовал под ногами твердую почву. Он догадался, что находится уже возле дома, и вскоре, действительно, во мраке перед ним вырисовались смутные очертания длинного дома со входной дверью по середине.

Одним прыжком он перескочил несколько каменных ступенек крыльца и стал изо всех сил стучать кулаком в дверь, составленную из двух половинок: одной внизу и другой вверху.

Ему ответил злой лай собаки.

Он постучал еще раз, и собака опять с остервенением залаяла.

— Шкипер, Шкипер! Замолчи же, дьявол! Сюда, ложись здесь!

Шюр Габриель узнал по голосу Ларса Трэта.

Собака перестала лаять и только ворчала, и вскоре верхняя половинка двери растворилась.

— Кто тут? — спросил грубый голос.

— Я... из Хеллсмюре, — ответил Шюр Габриель, задыхаясь от скорой ходьбы и стряхивая с шапки дождевую воду.

— Можно подумать, что ты решил разрушить весь дом, — сказать с возмущением голос. — Разве можно поднимать такой шум среди ночи?

— Пусть Адна сейчас же идет к нам, — сказал Шюр Габриель.

— Да Адны дома нет.

У Шюра Габриеля захватило дыхание.

— А где она? — спросил он.

— В Аскейя.

— Когда ее туда позвали?

— Вчера вечером.

— Может быть, она скоро вернется?

— Трудно сказать. Может бить, скоро, а, может быть, и нет.

— Гм... гм... — бормотал Шюр Габриель, растерянно теребя руками шапку. — Олине было очень плохо, когда я побежал сюда. У нее уже начались схватки.

— Да, тут уж ничего не поделаешь, — сказал Ларс равнодушно. — Во всяком случае, Адна до света не вернется, — прибавил он, немного помолчав.

Шюр Габриель спросил, который час.

— Только что пробило двенадцать, — был ответ.

Значит, до рассвета остается пять часов, — думал Шюр Габриель. Он стоял, понурив голову. Дождь хлестал его сбоку и с волос так и лило. Машинально он надел шапку и глубоко вздохнул.

— Что же мне теперь делать? — спросил он самого себя.

— Ты попросил бы старую Кари, мою тещу, — посоветовал Ларс.

— Да... право, уж не знаю, — пробормотал Шюр Габриель неуверенно.

— Она знает свое дело ничуть не хуже Адны. От нее-то Адна и научилась.. Так что из-за этого...

— Лишь бы она согласилась со мной пойти, — сказал Шюр Габриель, — боюсь, что непогода напугает ее...

— А это зависит от того, в каком настроения старуха.

— Может быть, ты спросишь ее?

— Мне кажется, что лучше тебе самому пойти попросить ее, — сказал Ларс, отворяя нижнюю половинку двери.

Шюр Габриель вошел в сени. Собака снова залилась лаем, но хозяин заставил ее замолчать.

Шюр Габриель сделал несколько шагов в темноте и, нащупав лестницу, полез по ней.

— Дверь сейчас же налево, — крикнул ему Ларс, уходя в избу и уводя с собой собаку.

Поднявшись по лестнице, Шюр Габриель очутился в небольшой чердачной каморке, с покатым потолком и с крошечным оконцем.

— Кто там? — спросил голос из угла.

Шюр Габриель сам не знал, почему это, но голос старой Кари всегда напоминал ему горностая, который однажды, шипя, оскалил на него зубы.

Он назвал себя и сказал, зачем пришел, стараясь говорить, как можно мягче. Он знал, что Кари не может относиться к нему особенно дружелюбно. Дело в том, что он ничуть не скрывал своей злобы претив нее, когда видел ее возле Олины. Раз как-то он даже выругал ее пьянчужкой и пригрозил прибить, когда она пробиралась в Хеллемюре.

— Гм... — произнесла Кари насмешливо. — Вот как, Шюру Габриелю понадобилась старая Кари, пьянчужка... Да, да... Всяко бывает на свете...

— Правда, правда, — ответил Шюр Габриель.

— Да, не плюй в колодец, пригодится воды напиться, — и Кари разразилась тихим смехом.

— Что-ж, уж очень дело-то важное... роды... Она так кричала, Олина-то... Все мы люди... — Шюр Габриель говорил прерывисто и вертел в руках свою мокрую шапку.

— Небось, ты не думал об этом, когда пригрозил старой больной женщине колотушками. Ласково ты меня тогда встретил, нечего сказать.

— Ты должна прийти, Кари, — сказал Шюр Габриель убедительно. — Что станется с бедной Олиной? Ведь, она помрет... Да и ребенок... Что же мне делать?

Он подошел на несколько шагов ближе к тому углу, из которого раздавался голос Кари, и даже всхлипнул.

— Да, теперь ты заговорил совсем по иному, — сказала Кари со своим злым смехом.

— Я заплачу тебе, — продолжал Шюр Габриель. — Заплачу, сколько потребуешь.

— Тогда, пожалуй, лучше всего сейчас же и условиться Сколько ты мне дашь?

— Полталера, — ответил Шюр Габриель, помолчав немного.

— Дешево ты хочешь отделаться. Ну, тогда ничего из этого и не выйдет.

— Так целый талер! — чуть не крикнул Шюр Габриель.

— Целый, — повторила старуха, как бы смакуя это слово.—Ладно, я согласна за целый талер. Ох-ох-о, грехи наши тяжкие!.. И что за люди! Приходят глухою ночью и вытаскивают несчастную женщину из кровати!

Шюр Габриель догадался, что она села в кровати и одевается, продолжая приговаривать своим сухим, как бы смеющимся голосом. Казалось, будто она спрашивает и сама же отвечает, а изредка она прерывала себя своим «хе-хе-хе».

Шюр Габриель не знал, смеется она или кряхтит.

— Ишь, проклятые! — прервала она вдруг свое бормотание, возясь в кровати так, что она затрещала. — Уж не блохи ли съели мои подвязки! Вот, возьми этот огарок... да подойди же сюда и протяни только руку!

Шюр Габриель подошел ближе, протянул руку и нащупал огарок.

— Отвори заслонку в печке.. вон там... как раз перед тобой... раздуй уголек.

Шюр Габриель нашел печку, растворил заслонку, порылся в торфяной золе и увидал тлеющий уголек. Раздув его, он зажег огарок и протянул его старухе.

Она накапала на стол, стоявший возле кровати, сала и поставила в него огарок. После этого она снова принялась искать в кровати подвязки. Шюр Габриель следил за ней глазами, горевшими от нетерпения.

— Куда же они запропастились! Черт бы их побрал! — ворчала старуха.

Она очень напоминала ведьму: ее лицо было в бесчисленных морщинах и, казалось, носило на себе следы многолетней грязи. Дряблая кожа щек свешивалась ниже подбородка, а кончик красного, всегда мокрого, носа был, как будто, приклеен. Под распухшими веками почти совсем не была видно глаз, а седые брови срастались над носом в виде двух пучков щетины. На голове у нее был черный платок, завязанный узлом на темени. Серая шерстяная рубашка стояла коробом над тощей грудью, зеленый лиф был расстегнут, а юбки топорщились вокруг бедер. На ногах у нее были длинные, выше колен, шерстяные чулки и черные шлепанцы. Она сидела в кровати скрючившись, так как этом месте низкий потолок не позволял выпрямиться.

Наконец, она разыскала свои подвязки, завязала их и медленно сошла с кровати, опустив юбки. Затем она надела на ноги башмаки, застегнула лиф, повязала голову еще одним платком и натянула на себя теплую кофту. В заключение, она вынула фартук из сундука, составлявшего вместе с кроватью, столом и стулом всю меблировку каморки. Все время, пока старуха одевалась, она непрерывно двигала своим беззубым ртом и хихикала, словно сорока, ожидающая бури.

— Ну, и погодка! — сказала она, взглянув в оконце, по которому так и струился дождь.

— Пойдем же, Кари! — сказал Шюр Габриель.

Старуха взяла со стены еще одну юбку, накинула ее на голову и плечи и заколола под подбородком булавкой.

— А талер изволь мне дать сейчас же после родов, — сказала она, устремив на Шюра Габриеля пристальный взор.

— Будь спокойна, — ответил он, направляясь к двери. Впрочем, Кари не боялась за свои деньги. Она знала, что ее считают колдуньей и думают, что она может навлечь мор на скотину и на людей, если только захочет.

— Ну, иду, иду... спускайся вперед... я только погашу свечу...

Шюр Габриель стал спускаться с лестницы.

Кари быстро подошла к кровати, вытащила из-под подушки бутылку; откупорила ее и приставила горлышко ко рту, потом она сунула бутылку себе за пазуху, задула свечу и спустилась с лестницы вслед за Шюром Габриелем.

Собака снова залаяла в комнате, когда почуяла их в сенях. Кари выругалась, отворила дверь, и они вышли в темноту и на дождь.

Шюр Габриель шел впереди, а она следовала за ним на расстоянии двух шагов. Никто из них не произнес ни слова во время пути.