Шюр Габриель не знал, что ему делать. Часто давал он себе клятву не брать больше Олину с собой в город, но каждый раз он убеждался в том, что еще хуже оставлять ее дома.

Дело в том, что Олина все-таки ухитрялась попадать в город.

Когда ей хотелось напиться, она всегда добивалась своего, чего бы ей это ни стоило. Как только муж уходил из дома, она упрашивала взять ее с собой в город кого-нибудь из едущих мимо в лодке, обещая за это грести, да еще дать крынку молока. В городе она продавала рыбу, которую налавливала тайком накануне ночью и на вырученные деньги напивалась.

Часто случалось, что она сидела в трактире, или бродила по улицам так долго, что пропускала оказию возвратиться домой морем. Тогда ей приходилось возвращаться пешком по отвратительной дороге, через камни и горы, не говоря уже о том, что путь этот был вдвое длиннее морского.

Она возвращалась домой, пошатываясь, ночью или под утро, и часто ее колотил муж, который вставал с солнцем, если только она не вытрезвлялась во время тяжелого пути, или не высыпалась где-нибудь в расселине скалы, так что была в состоянии сразу приняться за работу. Тогда муж довольствовался тем, что плевался и ругал ее на расстоянии.

Случалось иногда, что она напивалась, не побывав в городе. Это бывало тогда, когда ей удавалось переправиться на какой-нибудь лодке через фиорд, в местечко Сальхус. Там была лавка, в которой продавались пиво и водка. Но так как возвращаться обратно оттуда было довольно затруднительно, то она редко пользовалась этой возможностью.

В летние месяцы, когда Шюр Габриель совсем не ломил рыбы, так как ему необходимо было собрать все свое жалкое сено, Одина почти совсем переставала пить. Правда, изредка ей удавалось хлебнуть глоточек у Кари Трэт, старой-престарой женщины, жившей на соседнем дворе, но, во-первых, туда трудно было незаметно пробраться, а, во-вторых, она давала так мало, что это не имело никакого действия на Олину. Потихоньку же уезжать в город или в Сальхус в то время, как Шюр Габриель был дома, она не осмеливалась.

Но едва наступала осень, и муж снова начинал заниматься рыбной ловлей, как она спешила нагнать потерянное время и бросала дом и детей при первом удобном случае.

Если она возвращалась домой морем, то она всегда бывала совершенно пьяна. По соседям ходили рассказы о том, как она бывала весела, возвращаясь из города в лодке, как она пела, смеялась и забавляла всех. Когда ее высаживали на пристани в Хеллемюре, она выходила, шатаясь, на берег, болтала глупости, пела и, спотыкаюсь, поднималась в гору. В таких случаях она не торопилась идти домой и сидела на придорожных камнях. Если кто-нибудь проходил мимо, она заговаривала и шла провожать, не обращая внимания на то, куда идет, вперед или назад.

Но как бы ни была она пьяна, стоило ей хотя бы издали увидать Шюра Габриеля, она моментально становилась нема, точно рыба. Никогда, даже в самом сильном опьянении, не проходил у нее страх перед мужем.

Порою она так напивалась в городе, что по дороге засыпала в лодке и ее выносили на берег, где она валялась до тех пор, пока ее не находил или Шюр Габриель, или кто-нибудь из детей.

Впрочем, с ее питьем дело обстояло так, что она пила то больше, то меньше. И когда она выдерживала шесть или семь недель — даже в такое время, когда муж постоянно отсутствовал из дома. Но вдруг на нее нападал запой, и тогда она пила неделями, пользуясь всяким удобным случаем, и напивалась мертвецки.

В конце концов, Шюр Габриель решил, что лучше всего брать ее с собой на рыбную ловлю и в город, в особенности в такое время, когда, по его расчетам, должен был наступить запой. Тогда, по крайней мере, можно было избегнуть расхода, так как он был уверен, что никому в голову не приходило возить ее в город даром. А когда он брал ее с собой, то он мог все-таки хоть немного присмотреть за ней, хотя она и ускользала от него, словно уж, как он сам говорил. Кроме того, она приносила пользу, тем, что гребла и удачно ловила рыбу, пока была трезва.

Наступила осень. Пришла и зима со снежными сугробами, мраком, непогодой и стужей. Но и она прошла, и дни снова становились все длиннее.