Они причалили к пристани в Хеллемюре при ясном лунном свете. Шюр Габриель выскочил на пристань а вытянулся вперед за веслами и сетями, которые ему передавал Иенс. Он отнес все это в сарай, стоявший на самом берегу, потом вернулся к лодке, захватил еще деревянное ведро, в котором они брали с собой провизию, и клеенчатую куртку и сурово приказал Иенсу выходит на берег.

Иенс посмотрел на мать, не подававшую признаков жизни, потом на отца и при этом он наклонил голову на бок.

— Выходи, говорят тебе! — крикнул Шюр Габриель, грозя ему кулаком.

Иенс вышел на берег и молча исполнял команду отца, когда они притягивали лодку к сараю и привязывали ее к одному из кольев, торчавших из воды. После этого Шюр Габриель запер двери сарая, запер на замок цепь лодки и вошел от берега.

Он поднимался вверх по крутому косогору, пробираясь между кучами камней, поросших мохом и жалкими плешивыми лугами, с деревянным ведром на одной руке и клеенчатой курткой на другой. Иенс следовал за ним на некотором расстоянии. Его сердце сжималось от боли за мать. Он не мог отделаться от мысли, что она умерла, так как она ни разу не пошевелилась, да и упала она так тяжело.

Слезы безостановочно текли по его раскрасневшимся от гребли щекам. Время от времени он вытирал их кулаком и сморкался в пальцы.

Наконец, они дошли до своей избушки. Изба состояла из кухни с черным очагом и комнаты с небольшим оконцем, в котором несколько стекол было разбито, и они были заменены тряпками и бумажками. В кухне, вместо окна, было небольшое отверстие в стене, которое пропускало скудный свет, когда было открыто, в дурную же погоду оно было закрыто, и тогда в кухне царил полный мрак.

Шюр Габриель поднял дверную щеколду и оглянулся на Иенса, который медленно шел вслед за ним.

— Чего ты волочишь ноги за собой? Пошевеливайся! — крикнул он с раздражением.

Иенс ускорил шаги.

— Мать... замерзнет там, — сказал он, подойдя ближе к отцу.

— Заткни глотку, паршивый щенок! — С этими словами отец схватил Иенса за плечи и втолкнул в дверь.

Как человек, привыкший к темноте, Шюр Габриель перешагнул через высокий порог в комнату и подошел к длинному узкому столу, стоявшему вдоль стены перед скамьей, прикрепленной к стене. Он сел на скамью, достал из ящика стола ложку, придвинул к себе стоявшие на столе деревянную чашку и деревянный жбан и начал есть.

— Иди есть! — крикнул он Иенсу.

Иенс сел рядом с отцом, достал себе ложку и деревянную чашку с кислым молоком и принялся за еду. Но в этот вечер холодная овсяная каша, ставшая такой твердой, что ее трудно было брать ложкой, становилась в горле Иенса. С трудом сделав несколько глотков, он дочиста облизал ложку, вытер ее под мышкой об рукав и положил в ящик стола. После этого он сидел, не двигаясь, а отец продолжал есть кашу с кислым молоком, хлюпая губами. В комнате раздавалось громкое храпенье и глубокое дыхание спавших тут же сестер Иенса.

В маленькое оконце проникал лунный луч, и Иенс увидал смутные очертания темноволосой головы старшей сестры, которая каждый вечер стелила на полу возле печки для себя и для маленькой сестры постель.

Кончив есть, Шюр Габриель вычистил ложку таким же образом, как и Иенс, встал и, рыгая на всю комнату, стал раздеваться.

Через минуту он уже сидел на краю кровати и снимал с себя башмаки.

— Ложись, мальчик, — сказал он Иенсу, подбирая ноги на кровать и натягивая на себя грубое шерстяное одеяло.

Иенс подумал о пустом месте матери в кровати позади отца и тихо пошел в кухню. Там он ощупью нашел лестницу, которая верхним концом упиралась в край небольшого люка, выходившего на чердак, полез вверх, но на середине лестницы он остановился и стал раздумывать.

Нет, лучше притвориться, будто он лег спать, а потом, когда он будет уверен в том, что отец крепко заснул, он спустится в одних чулках и прокрадется неслышно из дому за матерью. Тогда она может просидеть ночь в сенях или лечь на полу в кухне, если только она еще жива или не заболела от побоев. Ах, лишь бы ома не пришла в себя и не бросилась в море! О, что за позор, что за несчастье! Что, если люди из Сендрехеллена придут рано утром на пристань и увидят ее там? Нет, ее надо, во что бы то ни стало, привести домой.

Иенс взобрался на лестницу, стал на колени на краю люка и прополз вперед по полу крошечной каморки. Она была такая низенькая, что он мог стоять в ней только посередине. В небольшое слуховое оконце проникал луч луны, и Иенс увидал на полу, на соломенной подстилке, своих двух братьев, семи и десяти лет; они крепко спали под шерстяными одеялами, положив головы под стропила.

Громко топая ногами, Иенс сделал несколько шагов по полу, скинул с ног башмаки, шумя как можно больше, снял с себя куртку и растянулся на соломе рядом с братьями.

Едва он улегся, как снизу до него донесся громкий храп отца. Он сейчас же встал, тихо оделся, взял в руки башмаки и неслышно спустился по лестнице в кухню. Сняв с двери щеколду, он еще раз прислушался к храпу отца и, убедившись, что тот крепко спит, вышел, крадучись, словно вор. На дворе он надел башмаки и бросился со всех ног бежать через болота, а потом под гору к морю.

До моря было с четверть часа ходьбы, а для обратного пути, в гору, требовалось не менее получаса. Но Иенс бежал так быстро, что через семь минут был уже возле лодки. С тревогой наклонился он над матерью, которая лежала все в той же позе.

— Мать, мать, проснись, — сказал он, тряся ее за плечо. Так как она не подавала признаков жизни, он стал звать ее громче и изо всех сил дергал за руку.

Наконец, она издала какой-то хриплый звук и выдернула от него руку, как бы желая, чтобы ее оставили в покое.

— Вставай же, мать, и пойдем домой, — повторял Иенс голосом, в котором слышалась и досада, и тревога.

Она сделала попытку приподняться, но сейчас же свалилась обратно, однако, на этот раз, она повернулась лицом вверх. Она быстро закрыла лицо руками и, жалобно хныкая, сказала:

— Не бей меня больше, Шюр Габриель! Пожалей меня, ради Господа Иисуса Христа, Шюр Габриель!

— Разве ты не слышишь, мать, что это только я, — крикнул Иенс, разражаясь слезами.

Олина ухватилась одной рукой за корму, подперлась другой и села.

— Это ты, милый Иенс? — воскликнула она. — Чего ты ревешь, мальчик?

Иенс залился слезами пуще прежнего.

— Да что с тобой, мальчик? — воскликнула опять Олина и встала.

Но она так закачалась, что несколько раз хваталась за скамью, прежде чем ей удалось, наконец, сохранить равновесие и остаться на ногах. Она так дрожала от холода, что стучала зубами.

— А где же отец?—спросила она, держась за плечи Иенса и выходя из лодки.

— Отец дома, — прохныкал Иенс.

— Так беги же скорее домой, — сказала она испуганно. — Скорее, скорее, а не то он хватится тебя и прибьет.

— Отец спит дома.

— Правда? — сказала она недоверчиво. — Но ты все-таки беги. А я посижу здесь немного и скоро приду тоже. Она приподняла сзади верхнюю юбку, накинула ее себе на голову и села спиной к сараю.

Иенс рассказал ей, как все обстоит, и попросил идти сейчас же домой.

— Ах, Иенс, Иенс, — бормотала она прерывающимся голосом и тихо покачивая головой. — Так ты пришел за своей несчастной матерью. Бог да благословит тебя!

Она встала, опустила юбку и стала взбираться на гору, по которой за час перед тем взбирались Шюр Габриель и Иенс. Сперва она шла медленно, наклонившись вперед, словно у нее болела грудь и ей трудно было разогнуться. Но мало-помалу она овладела своими движениями, зашагала быстро и уверенно и держалась совсем прямо. И все время она издавала прерывистый стон, как человек, который сально страдает и не может совладать с собою.

— Да, да, Иенс, — сказала она, когда они взошли на гору и пошли по болоту, качавшемуся под их ногами. — Когда ты станешь большой, то будешь стыдиться своей матери и будешь осуждать ее, тогда молись Богу, чтобы Он сжалился над ней и взял ее на небо. — Она медленно качала головой в то время, как говорила. — Твоя мать всегда была дурной женщиной, — продолжала она, немного помолчав, — но свет так жесток и жить так тяжко и плохо, и приходится всем нам грешным...

— Ах, мать, если бы ты только берегла себя в городе, — сказал Иенс со слезами в голосе.

— Это все дьявол, — ответила она, не останавливаясь и не оборачиваясь.

— Так разве ты не можешь сказать ему, чтобы он убирался в преисподнюю?

— Сколько раз я это делала, и он уходил, но потом опять возвращался... Господи, помилуй! — Последние слова она произнесла с глубоким стонущим вздохом.

— А ты еще сама знаешь, мать, какой отец сумасшедший, — с укоризной заметил Иенс.

— Ах, грудь иногда так больно давит, — начала опять Олина, — так больно, так больно. — Иенс слышал по голосу матери, что она плачет. — Не понимаю, что это такое, но иногда мне кажется, что сердце у меня разорвется — так тоскливо у меня на душе. И я тоскую с утра до вечера и с вечера до утра. — Она высморкалась, и в голосе ее все больше и больше слышались слезы. — Мне все кажется таким постылым и жит так противно, и руки опускаются, и ничего не хочется делать — И зачем я только родилась на свет! А когда я выпью капельку, то у меня делается так легко и светло на душе, все мне приятно тогда, все кажется таким красивым, что и сказать нельзя. Тогда и забываю и об англичанине, и обо всем на свете.

— Англичанин?... Это кто?  — спросил Иенс.

— Я была обручена с ним, когда мне было семнадцать лет. Он хотел жениться на мне и взять меня с собой в рай, но тут он взял да утонул, этакий глупый...

— Ну, он был просто обманщик, потому что на земле нет рая. Рай на небе, где родились Адам и Ева.

— Уж не знаю, право, только мы должны были ехать в рай. И он дал мне много денег, чтобы я покрасивее оделась к путешествию.

Они дошли до избушки. Иенс перегнал мать и осторожно отворил дверь.

— Пусть лучше он не услышит нас, — шепнул он. — Сними башмаки, мать.

Он оперся о стену и снял с себя башмаки. Олина последовала его примеру, после чего они тихо вошли в дом.

— Ты хочешь лечь в постель, мать?

— Да, хочу попытаться. Отец спит очень крепко.

— Ай, берегись, мать! — шепнул Иенс с тревогой, когда скрипнула дверь, открытая Олиной. — Я подожду здесь, — сказал Иенс, останавливаясь в дверях. — Я посмотрю, как все сойдет.

Он видел неясные очертания фигуры матери; она подошла к скамье и сняла с себя платье. После этого он увидал темный комок, проскользнувший в кровать к стене. Иенс постоял еще с минуту, прислушиваясь к тихому шуршанию соломы, но вскоре все стихло. Он слышал только ровное дыхание отца, а мать лежала за его спиной тихо, точно мышь. Тогда Иенс осторожно затворил дверь, влез на чердак и улегся. Мгновение спустя он погрузился в глубокий сон.