Она быстро побежала в глубь переулка, шлепая своими домашнего производства башмаками без каблуков, со стелькой из соломы; только после того, как она решилась оглянуться и заметила, что никто ее не преследует, она замедлила шаги. Лунный свет ярко освещал одну сторону улицы, тогда как другая тонула во мраке.

Олина остановилась перед раскрытой дверью большого амбара. В эту минуту тянули вверх через большой квадратный люк в потолке какой то громоздкий продолговатый тюк; из люка проникал слабый свет и раздавалось неумолчное: эй-ух, эй-ух. Олина вошла в амбар, притаилась за дверью и, раскупорив бутылку, приложила горлышко ко рту.

О, как приятно обожгло ей глотку! Она похлопала себя по груди и быстро глотала слюну, которой наполнялся ее рот. Потом она снова приложилась к горлышку, и после этого ей стало весело и легко на душе.

— Гм... гм! — сказала она вполголоса. — Этакая умора, — и она расхохоталась и чуть не опустилась на колени, стараясь сдержать хохот. — Чего выдумал, плясать со старой бабой! Стой, милая моя! — передразнила она крючника. — Вот тебе и милая моя, чучело гороховое! — и она засмеялась так, что на глазах у нее выступили слезы. — Дорого бы я дала, чтобы посмотреть, как он грохнулся о пол...

В эту минуту на лестнице, которой не было видно, послышались тяжелые шаги; Олина быстро спрятала бутылку за пазуху и выскользнула на улицу.

— Ах, как освещены красиво окна в лавках! — воскликнула вполголоса Олина, выйдя на большую улицу. — А фонарей-то, фонарей сколько! Да, хорошо было бы пожить в городе. Это не то, что месить болото в Хеллемюре или трепаться по морю в холод и дождь.

Она остановилась перед окном магазина, уставленным бутылками с синими и красными этикетками с золотыми краями. Окно было ярко освещено.

Олина забылась в созерцании этого великолепия.

— Что такое могло бы быть во всех этих красивых бутылках? Должно быть, что-нибудь сладкое, густое и до смерти крепкое. Что за счастливцы те, кто живут в таком городе и у кого много денег, очень много денег! Да, да, как знать, если бы жизнь моя пошла иначе, то, может быть, я вышла бы замуж за богатого господина или даже за принца!

Она устало улыбнулась, грустно покачала головой и провела рукой по глазам, а потом вытерла их фартуком. Какой-то прохожий толкнул ее, и она соскочила с узкого тротуара и упала в канаву, но во-время оперлась на руку и осталась в сидячем положении.

— Тут в городе надо держать ухо востро, — пробормотала она, кивая себе самой головой. — Это не то, что ходить там у себя дома по полям и лугам. Куда там!

Она встала и поплелась дальше в каком-то радужном и в то же время меланхолическом настроении. Она решила пройти немного дальше по большой улице, потому что тут было так много, на что подивиться, а потом уже идти к лодке. К тому времени и Иенс вернется из булочной и можно будет отправляться домой. Но раньше ей захотелось еще допить бутылку, — да там немного уж и оставалось.

Она завернула за угол в узкий переулок, прошла несколько шагов и, не видя никого поблизости, вынула из-за пазухи бутылку и приложила горлышко ко рту.

Ах, какая досада! В бутылке ничего больше не оставалось. Она облизала себе губы и крепко забила в пустую бутылку пробку. Как это мало, в сущности, полбутылки. А впрочем, в этом еще нет большой беды, кто помешает ей купить еще полбутылки — денег у нее хватит, если только она возьмет самой простой водки. Надо только поскорее идти в следующий переулок к старому кривому кабатчику. Да, да, только не надо терять времени.

Не глядя ни вправо, ни влево, держась края тротуара, чтобы избегать толчков, она быстро пошла вперед. Ей было очень весело. Если бы только ей можно было изредка приезжать в город, — думала она, — то на свете вовсе уж не так плохо было бы жить. А Шюр Габриель хороший и заботящий человек, а если он иногда и поколачивает ее, то это уж не такая беда, потому что он не злопамятен. Случалось, что вечером он разозлится и прибьет ее, а утром он как будто и забыл обо всем. Но лучше всего было то, что днем он совсем не разговаривал с ней, не говорил ни доброго, ни злого слова. Да, Шюр Габриель такой трезвый человек, что просто беда! Лучше было бы, если бы он изредка выпивал, как все добрые люди, но уж тут ничего не поделаешь — у каждого своя доля.

— Господи, помилуй нас всех грешных!

Предаваясь этим размышлениям, она дошла до трактира. Войдя в него, она потребовала полбутылки сивухи, заплатила все деньги, какие у нее еще оставались, и залпом выпила всю водку в сенях. После этого она снова спрятала бутылку в карман нижней юбки и пошла той же дорогой назад.

Она шла, покачиваясь из стороны в сторону, все перед ее глазами было подернуто сизоватой дымкой. Она улыбалась и разговаривала сама с собой и держала руки под фартуком. Она была уверена в том, что Шюр Габриель не заметит, что она выпила.

Дойдя до переулка, который выходил на пристань и в котором был первый трактир, она остановилась, поправила на голове платок и обдернула платье. Потом она пошла дальше, чувствуя непреодолимое желание петь; и она вполголоса начала напевать песню, которую слышала в первом трактире. Вдруг она остановилась и невольно отступила на несколько шагов, прижавшись к стене в том месте, куда не достигал свет луны Да, не было никакого сомнения—это был Шюр Габриель! Олина узнала его широкие плечи, его круглую спину и торчащую бороду; но опасность встречи с ним миновала, так как он зашел в трактир, где крючник хотел плясать с ней. Несмотря на свое опьянение, Олина хорошо поняла, что он искал ее. Она затряслась с ног до головы и быстро прошла мимо трактира, добежала до угла и через минуту была уже возле пристани. Ей казалось, что все будет спасено, если она до прихода Шюра Габриеля сядет в лодку на весла и наденет свою теплую кофту.

— Где ты была, мать? — спросил Иенс, когда она вошла в лодку и начала надевать теплую кофту.

Она ничего не ответила.

— Куда девался отец? — спросила она, немного погодя заплетающимся, непослушным языком. — Пора было бы и отправляться.

— Мы уже давно готовы, — ответил Иенс. — Отец пошел за тобой.

— Ну, так подождем его, сказала Олина, с трудом произнося слова и усаживаясь на весла на своем обычном месте.

Она сидела, вся съежившись, упираясь локтями в колени и подпирая щеки руками; она поминутно вздрагивала, словно ее знобило, челюсти ее двигались, как будто она жевала что-то, и тихо и бессвязно напевала уличную песенку, которую слышала в трактире. Вдруг она хрипло рассмеялась, а потом издала гортанный звук, походивший на рыдание.

Иенс молча сидел и смотрел на нее, и лицо у него стало таким старым, старым.

Минут десять спустя пришел Шюр Габриель. Он сошел в лодку, не говоря ни слова, отвязал цепь и сел на весла.

Олина подождала, пока они миновали суда, во множестве стоявшие в гавани, и тогда только опустила весла в воду и начала грести. Но дело не шло у нее на лад, она как попало, в разбивку мокала весла в воду и несвязно бормотала, что весла никуда больше не годятся.

Когда лодка миновала крепостной мыс, Шюр Габриель забрал свои весла в лодку и встал. Он схватил Олину за шиворот и вырвал из ее рук одно весло за другим. Потом он поднял ее в воздухе и швырнул к корме на дно лодки, и там он начал колотить ее своими большими кулаками по чем попало до тех пор, пока сам не выбился из сил.

Иенс, сидевший на носу, вскочил с места и расширенными от ужаса глазами смотрел на эту сцену, и из горла его со стоном вырывались бессвязные слова: — О, отец!.. оставь... не надо больше... отец...

Олина приняла побои, не издавая ни звука. Весь обратный путь она так и пролежала бесформенной массой на дне лодки, ничком, уткнувшись лицом в борт.

Иенс сел на место матери и начал грести. Он был полон страха, что отец заколотил мать до смерти, но несмел даже приподняться на скамье, чтобы посмотреть, что с матерью, так как боялся раздражать отца. Шюр Габриель греб медленно и равномерно, его густые брови были плотно сдвинуты и нависли над глазами, словно черные грозовые тучи, взор его был устремлен в морскую даль, он то-и-дело плевал за борт коричневой слюной.