Войдя в узкий переулок, Олина вскоре остановилась перед двух-этажным домом, над входными дверьми которого была прибита вывеска:

ТРАКТИР.

«Ночлег — два шиллинга; с горячим кофе — четыре. Закуска, обед и проч. Водка и пиво распивочно и на вынос».

В сенях, где пахло сивухой, как раз посередине была лестница, а по обе стороны друг против друга были две двери. На правой двери было написано: «Трактир», и оттуда доносился гул хриплых голосов, хохот, визг, тяжелые удары по столу, ругань и рев. Пьяный женский голос выкрикивал уличную песню.

Олина вошла в раскрытую настежь дверь, налево. Она увидала широкую спину здоровой деревенской девки, которая, стоя на коленях, мыла пол. Носки ее ног были в деревянных башмаках, а пятки торчали над башмаками; возле нее стояло ведро воды и таз с песком, и она изо всех сил терла некрашеный пол куском половика. Вдоль всех стен довольно большой комнаты стояли некрашеные деревянные кровати, из которых одни были покрыты одеялами, и на них были подушки в наволоках из небеленого полотна, а на других была только охапка соломы. Возле кроватей, также у стен, стояли длинные скамьи, только что вымытые и распространявшие запах сырого дерева. Множество плевательниц, наполненных отвратительной жидкостью, стояли друг на друге вокруг покосившейся печки. Оштукатуренный фундамент печки был весь покрыт всевозможными пятнами, большими и маленькими. На одной из скамей горела масляная лампа, и ее красное пламя вспыхивало каждый раз, как отворялась дверь в трактир.

— Бог на помочь, — сказала, Олина, обходя осторожно девушку.

— А, гости из Хеллемюре, — ответила Гури, не прерывая своей работы.

— Я забежала на минутку, — ответила Олина, засовывая руки под фартук и потирая их.

Гури встала, передвинула ведро и таз дальше, снова спустилась на колени и выжала на пол воду из тряпки; затем, посыпав пол песком, она принялась тереть его изо-всех сил, так что только треск раздавался.

— Хорошая погода, — заметила Олина, когда Гури на минуту перестала тереть пол и стала выполаскивать в ведре тряпку.

— Да, хорошая, — ответила она.

— Что, много ночлежников? — спросила Олина, немного помолчав.

— Битком набито каждую ночь.

— Да неужто?

— А ты разве не посидишь? — спросила Гури, снова передвигаясь дальше.

— Спасибо. Мне надо спешить.

— Да, правда, ведь скоро стемнеет.

— Так-то так, но ведь сегодня луна.

— А... да. луна очень хороша для тех, кто на море.

Руки Олины под фартуком шевелились все тревожнее. Можно было подумать, что у нее там котенок.

— Однако, пора уходить, — сказала она и села на скамью.

— Где же ты оставила Шюра Габриеля?—спросила Гури посте некоторого молчания.

— В лодке, — ответила Олина, пользуясь минутой, когда Гури на миг перестала скоблить пол. Мы привезли в город немного рыбы.

— Что же, это хорошо, — сказала Гури с таким видом, будто изрекла нечто весьма глубокомысленное.

— А теперь мне надо было бы купить кое-какой мелочи для детей.

— Да, это дело хорошее, — заметила опять Гури, выжимая тряпку с такой силой, что вода брызнула из нее во все стороны.

— Были бы только деньги...

— Да, деньги всегда нужны, — ответила Гури с тем же глубокомысленным видом.

— Вот беда только, что Шюр Габриель уж больно скуп — от него не вытянешь никакими силами небесными ни одного эре.

— Это плохо, — сказала Гури таким тоном, будто ей сообщили очень приятную новость.

— И бедовый же народ мужчины: у всякого свой норов, — продолжала Олина, — вот и приходится бедным женщинам изворачиваться на все лады.

— Правда, правда, — подтвердила Гури, слетка покачивая головою.

— А что тут поделаешь, если у тебя нет ни одного шиллинга...

— Да, это плохо, — согласилась Гури. — Тут уж ничего не поделаешь.

— Нашелся бы еще добрый человек, да дал бы в долг...

— Да, это было бы хорошо.

— Залог-то у меня есть...

— Покажи! — с живостью сказала Гури; она бросила тряпку, встала и подбоченилась.

— Вот этот нагрудный платок, — сказала Олина, расстегивая лиф и вынимая из-за пазухи расшитый бисером пестрый платок.

— Подойди поближе, а то я не вижу.

Олина подошла к Гури.

Глаза Гури разгорелись, когда она увидала весь расшитый бисером яркий платок.

— Сколько ты хочешь за него?

— Восемьдесят эре.

— Ну, этого-то он не стоит, — сказала Гури, снова принимаясь за мытье пола.

— Не стоит? Да я сама заплатила за него втрое больше.

— Да, но это было давно. А теперь все подешевело. Да за восемьдесят эре я куплю себе новый платок тут на углу в лавке. — И с этими словами Гури налила воды на пол и так ушла в свою работу, точно отказалась даже от мысли об этом платке.

Олина пошла к двери, говоря:

— Я не выпущу его из рук меньше, чем за восемьдесят эре.

Гури взглянула ей вслед, но продолжала еще усерднее мыть пол.

Олина остановилась.

— А какая твоя цена? — спросила она, снова подходя к Гури.

— Сорок эре, — ответила та равнодушно.

— Совести у тебя нет! — воскликнула Олина, шутлива толкнув ее ногой. — Ну, да все равно уж, с меня довольно и сорока эре. Давай скорей деньги, мне некогда.

Гури стерла с рук густую коричневую воду и встряхнула ими так, что вокруг нее разлетелись брызги, потом она вытерла руки о фартук и кончиками пальцев взяла платок, который Олина протягивала ей.

— Я положу его в сундук, — сказала она, скидывая с ног деревянные башмаки, и побежала вверх по лестнице.

Олина беспокойно стала ходить взад и вперед, потом подошла к окну и посмотрела чрез грязное маленькое стекло на улицу; отойдя от окна, она с тоской стала смотреть через сени на дверь, ведущую в трактир; наконец, она снова села на скамью.

Но вот заскрипела лестница под тяжелыми шагами Гури, и та вошла в комнату.

— Вот, бери, — сказала она, протягивая Олине серебряную монету.

— Спасибо тебе, — сказала Олина.

— И тебе спасибо, — ответила весело Гури. — Лишь бы ты потом не раскаивалась, ведь я знаю, что тебе его уже не выкупить больше.

— Нет, я никогда не жалею ни о чем. Такая уж я. — И с этими словами Олина взялась за ручку двери.

— Не запирай двери! — крикнула Гури, снова принимаясь за работу.

— На тебя будет дуть, — ответила Олина и быстро затворила за собою дверь.

Выйдя в сени, Олина зашла за лестницу, как человек, хорошо знающий все ходы и выходы в доме. Тут она подняла юбки и со всевозможными гримасами вытащила из кармана нижней юбки бутылку. Взяв горлышко в зубы, она обеими руками стала приводить себя в порядок, сгибая колени и вздергивая плечами. Спрятав бутылку под фартуком, она тихо прокралась мимо лестницы, быстро отворила дверь в трактир и шмыгнула в нее.

Эта комната была такой же величины и формы, как и та, которая была уставлена кроватями. Под окнами, наполовину прикрытыми зелеными ставнями, и вдоль стен стояли длинные грубые столы на козлах, перекладины которых были совершенно избиты сапогами посетителей. На серой стене висела небольшая жестяная лампа с ворванью. На скамьях, по обе стороны столов, сидели посетители за стаканами водки и пива. Некоторые тихо разговаривали друг с другом, другие затевали споры и грозили друг другу кулаками. Несколько человек храпело, уткнувшись лицом в руки, разложенные на грязном, залитом столе. Вся комната была насыщена тяжелым смешанным запахом водки, пива и грубой домотканной одежды.

Посреди комнаты, пол которой был весь в коричневых лужах от табачных плевков, стоял приземистый человек в жилете и серой шерстяной фуфайке, натянутой поверх штанов. На его красном распухшем лице едва можно было различить узкие щелки глаз. На спине поверх жилета была прикреплена толстая подушка, набитая тряпьем и покрытая кожей, блестевшей от долгого употребления. Через плечо у него была перекинута веревка с железным крюком на конце, свешивавшаяся вниз, словно шарф. Его всклокоченные волосы торчали во все стороны, и от этого голова казалась уродливой и непомерно большой. Вокруг него толпилась кучка подвыпивших крестьян и несколько субъектов такого же вида, как и он сам. Он рассказывал что-то хриплым голосом, который время от времени обрывался и переходил в сиплый шепот; он кого-то передразнивал и прерывал свой рассказ громким хохотом.

Олина тихонько прошла через комнату и остановилась налево перед прилавком, на котором горела свеча в жестяном подсвечнике. Там стоял хозяин, полный, пожилой человек, с безбородым лицом. На нем была синяя куртка, а поверх куртки холщовый фартук, который висел на шее на петле из тесьмы; на голове у него была остроконечная красная, полосатая шапка.

— А, Габриелева Олина пожаловала сегодня в город! — сказал он, равнодушно кивая головой.

— Да, как же, — ответила Олина, ставя на прилавок бутылку.

— Сколько? — спросил он, беря бутылку.

— Полбутылки... так, кажется, велел Шюр Габриель. Хозяин подошел к столу, стоявшему в стороне, сунул в бутылку воронку и нацедил в жестяную кружку водки из бочонка.

— Нет, братцы, теперь вы послушайте только, что я вам расскажу, — говорил между тем крючник своим сиплым голосом, — Хе хе, ха-ха, — хохотал он, будто ему было так смешно, что он не был в состоянии произнести ни слова: при этом он размахивал руками и слегка подпрыгивал, стараясь удержать равновесие. — Иду я это, и вдруг тут на углу площади сталкиваюсь носом к носу с приходским пробстом... Прошу извинить меня, господин пробст, — говорю я... хи-хи-хи! Как он побелел!.. Ведь, он хорошо знает меня и боится моего языка, хо-хо! А он, каналья, притворился, будто не видит меня! Тогда я зашел с другой стороны и опять говорю: прошу простить меня, господин пробст... О, я знаю вежливое обращение! И я отвешиваю ему низкий поклон, — при этих словах крючник размахнулся рукой и показал, как он поклонился. — Не разрешите ли, — говорю я, — сказать вам несколько серьезных слов, господин пробст? Нет, отвечает он, и быстро идет вперед. А я опять: ведь вы слуга Господа, господин пробст, — говорю я, и не хотите выслушать серьезного слова... Посмотрели бы вы тут на него, как он стал улепетывать! — и крючник разразился хриплым хохотом, весь скрючившись и покачиваясь из стороны в сторону.

Все слушатели тоже хохотали, но просили поскорее рассказать, чем все это кончилось.

— Я хотел только поблагодарить вас, — говорю я ему, — за прекрасную проповедь, котирую вы сказали в последнее воскресенье. Если бы все люди, — говорю я, — жили так, как вы тогда говорили, то все превратились бы в таких же кающихся грешников, как мы с вами, господин пробст.

Крючник снова чуть не задохся от припадка хохота. Слушатели вторили ему, некоторые из них скрючились и изо всех сил хлопали себя по коленям, помирая со смеху.

— Аха, уж этот Типпе-Туэ, Типпе-Туэ! Что за дьявол! — кричали они.

— Это еще что за бабенка там? — сказал крючник, заметив Олину, и в его пьяном сиплом голосе послышались нежные нотки.

— Откуда вы, милая моя? — он, шатаясь, пошел за Олиной, которая быстро направилась к двери, спрятав бутылку с водкой под фартуком. Но крючник успел схватить ее за плечо.

Олина вырвалась от него и издала глухой звук, точно ворчание собаки, которая оскалила зубы и собирается укусить; она протянула руку, чтобы отворить дверь, но крючник снова схватил ее за руку.

— Стой, милая моя! — крикнул он, раздвигая свои синие, мокрые губы в широкую пьяную улыбку и высоко поднимая ногу, как для пляски. И он изо всех сил стал размахивать рукой Олины, так что в суставах захрустело. — Нечего, нечего, давай-ка другую лапу, мы с тобой лихо пропляшем!

— Сейчас же отпусти меня, живодер ты этакий, — прошипела Олина, скрежеща зубами; она изо всех старалась высвободить свою руку и наклонилась вперед, готовясь к защите.

Зрители поощряли эту сцену криками одобрения и удовольствия. Хозяин стоял со сложенными на груди руками, опираясь на стойку с бутылками; его полукруглые брови и тонкие губы, меланхолически вытянутые в трубочку, выражали полное равнодушие.

Наконец, Олине удалось вырвать руку. Но в то же мгновение крючник, пошатываясь, наклонился к ней вплотную. Тогда она подняла обе руки в уровень со своим лицом, скрючила пальцы и, выдвинув нижнюю челюсть вперед и напоминая хищное животное, изо всех сил вцепилась ногтями в лицо своего противника, потом, ловко, как кошка, отскочила в сторону и выскочила в дверь. Позади себя она услыхала глухой стук, словно на пол что-то упало тяжелое, крики, хохот и шум.