Когда Шюр Габриель причалил к городу, было уже семь часов вечера. В продолжение всего пути он не произнес ни слова и греб так, что вода пенилась под килем лодки. Нильс и Магне гребли также изо всех сил. Когда они сложили весла в лодку, то со всех троих пот струился градом.

Шюру Габриелю не повезло: участковый доктор куда-то уехал, а второй доктор, к которому его направили, был где-то в гостях. Он пошел к третьему — дома нет. Четвертого только что позвали к тяжело больному. Пятый был старый и больной и не мог так поздно пускаться в море. И все спрашивали его, почему он не обратился к участковому доктору.

Шюр Габриель готов был рвать на себе волосы от отчаяния. Сердце его ныло от какой-то сосущей боли, и все время ему казалось, что он слышит хрипение крошки-Габриеля. В горле у него пересохло, и язык был точно посыпан песком.

Когда он пришел к седьмому доктору, то его позвали в приемную, где он увидал спину человека, сидевшаго за столом и писавшаго при свете двух свечей. Шюру Габриелю показалось, что прошла целая вечность, пока этот человек повернулся, наконец, к нему и спросил, что ему надо.

Шюр Габриель объяснил, зачем пришел.

— Гм, — сказал доктор, не откладывая пера. — Туда далеко, а скоро уже девять часов.

— Я заплачу тебе целый талер, — сказал Шюр Габриель, продолжая стоять у дверей.

— Целый талер... Ну, голубчик, это нельзя считать за плату... за такую поездку в открытой лодке...

— Так два... только едем скорей!..

— Почему ты не пошел к участковому доктору Педерсену? Это его участок.

Шюр Габриель ответил, что Педерсен куда-то уехал и что он побывал уже у шестерых докторов. И под конец он прибавил:

— Ты получишь два талера... два талера и семьдесят шиллингов — это все, что у меня есть... только пойдем скорей!

Доктор отложил перо и встал.

— Уж, видно, придется ехать... ничего не поделаешь... Черт бы побрал эту собачью погоду! Где у тебя стоит лодка?.. Господи помилуй! в Скутевикене! Этого еще недоставало! Изволь-ка тащиться туда...

Говоря это, доктор заменил туфли высокими сапогами и надел пальто.

— Ты говоришь, хрип в горле... тяжело дышит... — и с этими словами доктор выдвинул ящик стола, взял что-то из него и положил себе в карман.

Вскоре после этого оба они были на улице.

Был хороший тихий вечер. Ночной мрак не успел еще сменить вечернего сумрака. Они шли молча. Шюр Габриель шел впереди, почти бежал, и каждую минуту оглядывался на доктора. Тот едва поспевал за ним и, наконец, крикнул, чтобы он шел потише.

— Надо спешить, — ответил Шюр Габриель, не замедляя шагов.

Наконец, они дошли до лодки. Оба мальчика спали. Шюр Габриель разбудил их, они сели на весла, и через минуту лодка была уже в море.

Шюр Габриель греб с невероятной силой. Каждый раз, когда доктор зажигал спичку, чтобы закурить папироску, он видел перед собой его багровое лицо с вытаращенными от напряжения глазами.

Он начал расспрашивать его о болезни ребенка и, когда услыхал подробности, то сказал:

— Повидимому, это крупп. — А про себя он додумал: «Мальчик пропал».

— Но он не кашляет, — сказал Шюр Габриель.

— Что же, опасна эта болезнь? — спросил Шюр Габриель голосом, который изменил ему и оборвался.

— Да, это подлая болезнь! — ответил доктор.

Минуты две Шюр Габриель помолчал. Наконец, из его горла глухо вырвался вопрос:

— Как ты думаешь, можно еще помочь моему мальчику?

— Посмотрим, посмотрим, голубчик... может быть, что-нибудь и можно сделать...

После этого они почти совсем не разговаривали больше. Молча привязал Шюр Габриель у пристани в Хеллемюре лодку и быстро пошел в гору. Доктор спешил за ним, так как, по словам отца, догадался, что положение ребенка опасно. Когда они приближались к избе, то услыхали странные крики, напоминавшие крики петуха.

Шюр Габриель побежал, в глазах у него потемнело, и, не помня себя, он бросился в комнату.

Олина сидела на скамье и мяла в руках кончик фартука. На столе горела сальная свеча, воткнутая в бутылку. Доктор взял свечу и стал осматривать ребенка, который тяжело и прерывисто дышал. Исследовав его и осмотрев его зрачки, он сказал:

— Тут ничего уже больше не поделаешь, — и он встал.

В эту минуту опять из горла крошки-Габриеля вырвались крики, напоминавшие крик петуха. На этот раз он кричал долго и болезненно. Олина зажала руками уши.

— Ты не можешь помочь моему мальчику? — спросил Шюр Габриель, стоя со свечкой в руках.

— Тут человек ничего не может поделать, — ответил доктор мрачно. — Скоро конец...

Шюр Габриель передал свечу Олине.

— Давно у него начались эти крики? — спросил доктор.

— Часа два тому назад, — ответила Олина, — но теперь они стали хуже.

Шюр Габриель склонился над мальчиком, дыхание которого становилось все слабее. Вдруг крошка-Габриель протянул руки вверх, ухватился за шею отца и посмотрел на него сознательным взглядом, полным смертельной тоски. После этого он снова начал хрипло кричать и метаться во все стороны; его лицо почернело, рот был широко раскрыт и из него выходила пена, все лицо было покрыто крупными каплями пота. Вдруг глаза его широко раскрылись, дыхание стало едва слышным, потом он испустил длинный стонущий вздох, вытянулся во всю длину и остался лежать неподвижно.

Постояв с минуту возле него, доктор закрыл ему глава и рот.

— Все кончено, — сказал он, отходя от кровати.

Шюр Габриель сложил руки, поднял их в уровень в головой и сказал ясным и громким голосом:

— Да прославится имя Господне!..

Это были те же слова, которые вырвались у него давно, в ту ночь, когда он услыхал первый слабый крик крошки-Габриеля. В эту минуту он думал только о том, что малютка освободился от ужасных страданий, и это сознание доставляло ему великое облегчение.