Годы шли.

Обитатели Хеллемюре продолжали пробиваться в поте лица от зимы до весны и от лета до осени. Олина пила, а Шюр Габриель работал, как каторжный. Волосы его поседели, а спина все больше и больше сгибалась. Иенс и Ингеборг поступили в услужение в разные места. Вместо их подрастали Нильс и маленькая Адна, заменяя их в домашних работах. В общем же все оставалось по-прежнему.

Между тем крошке-Габриелю исполнилось шесть лет.

Когда Шюр Габриель возвращался с рыбной ловли домой, крошка-Габриель всегда выбегал к нему навстречу.

Если же случалось, что отец не сейчас же находил его, то его охватывал такой страх, что он боялся спрашивать, где мальчик. А когда крошка-Габриель выбегал и вешался к отцу на ногу, тот поднимал его к себе на плечо и играл с ним.

Летом, когда это было возможно, Шюр Габриель брал мальчика с собой в поле. Они шли рука об руку, и у крошки-Габриеля через плечо висел берестяной коробок, который ему сделал отец. Когда же мальчик во время сенокоса сгребал немного сена и сметывал маленькую копну, то отец-хвалил его и говорил, что он молодец и работает, как настоящий парень. А если мальчик разбрасывал сено для просушки, то отец прибегал ко всевозможным ухищрениям, чтобы только крошка-Габриель не заметил, что после него надо все заново переделывать.

Во время косьбы мальчик стоял со своей деревянной косой рядом с отцом и воображал, что косит. Он размахивал руками, отдувался и каждую минуту спрашивал, так ли он делает.

На маленькой тачке он возил домой торф, а осенью шерсть после стрижки овец. Когда они на лодке отправлялись в церковь, он помогал отцу грести. А если погода была неспокойная, то он сидел на дне между ногами отца и весело болтал, получая в ответ от отца кивок головы или два-три слова.

Нильс и Магне гребли, как следует, молчаливо и серьезно. На корме сидела Олина с маленькой Адной. Впрочем, за последнее время Олина все реже и реже ездила с ними в церковь. Шюр Габриель стыдился показываться с нею на людях, да и дети стыдились не меньше его. Они хорошо знали, что всем известен их позор. В этом отношении Шюр Габриель нередко переносил тяжелую борьбу с самим собой. Он испытывал тяжелые угрызения совести, когда не брал жену с собой в Божий дом. Ведь, больше всех нуждалась в этом Олина, и, как знать, быть может, Божье слово могло бы когда-нибудь подействовать на нее. Олина же сама ничего не говорила по этому поводу. Она предпочитала не ездить в церковь.

Крошка-Габриель сидел в церкви у отца на коленях и, по большей части, сладко засыпал, прислонясь головой к его груди.

Ел он также всегда на коленях у отца. Шюр Габриель кормил его всегда со своей ложки, соблюдая очередь.

— Теперь отец... теперь крошка-Габриель... — приговаривал все время мальчик, следя за тем, чтобы не пропустить своей очереди. Когда же Шюр Габриель, чтобы подразнить его, ел две ложки сряду, мальчик дергал его за бороду и кричал: — Не будь ослом, отец! — это он перенял от Олины, которая так кричала на детей, когда бывала пьяна. Тогда Шюр Габриель прикидывался испуганным и скорее давал ему с ложки, но внутренне ему было очень смешно.

То, что мать искала в водке, отец находил в крошке-Габриеле. Этот мальчик был для него всем. В каком бы подавленном настроении он ни был, стоило ему только по смотреть на ребенка, как у него на сердце становилось легко и он успокаивался. Этот мальчик с белокурыми локонами, с большой головой и худым целом придавал смысл его тяжелому труду и смягчал его горькую участь, и не только его одного, а также участь матери, и сестер, и братьев. Он служил для них посредником между ними и отцом, и его посредничество всегда было удачно. Если, в критические мгновения, крошки-Габриеля не было тут, то все чувствовали себя беспомощными и терялись.