Шюр Габриель поехал в город за Олиной.

Он позвонил у ворот больницы, и его отвели в контору, где он уплатил по последнему счету. После этого он поплел под ворота и стал ждать Олину, за которой пошли. Но она не заставила себя долго ждать, так как уже с утра сидела готовая, с узлом платья в руках. Шюру Габриелю показалось, что она стала еще меньше и что руки ее стали точка в точку походить на руки его матери, когда она лежала в гробу.

— Ну... как ты? — спросил он, когда за ними затворились ворота, и они очутились на улице.

— Ноги у меня совсем поправились, — ответила она. — Мне дали мазь, которой я должна продолжать натирать ноги.

— Еще бы им не дать! Слава Богу, немало они денег у меня повытянули! Да и не торопились они лечить тебя... Это обошлось мне в шестнадцать талеров и тридцать шиллингов.

— Да, это большой капитал, — сказала Олина тихо и смущенно.

— Да, все идет к черту! Придется нам с детьми идти по миру.

— Лучше бы ты бросил такие черные мысли. — пробормотала Олина.

Шюр Габриель ничего не ответил и пошел вперед, заложив руки за спину. Олина следовала за ним, стараясь не отставать от него.

Когда они вышли на площадь возле пристани, он остановился.

— Я схожу только купить крючков, — сказал он Одине. — А ты иди в лодку — я сейчас приду. — С этими словами он ушел от нее.

Олина медленно пошла вперед. Ей вдруг показалось, что у нее к ногам привязаны свинцовые гири. Несколько раз она останавливалась в раздумьи. Наконец, она дошла до пристани. Перегнувшись через перила, она увидала лодку, в которой сидел Иенс спиной к ней. И вдруг она почувствовала отвращение и к жизни, и ко всему на свете. Мысленно она представила себе свою избу с низкой темной комнатой и тесной кухней с черным очагом, над которым ей опять придется стоять... опять все то же... старое... болото вокруг дома, свинарня, хлев и сельди в доме и на море, — все опостылело ей, все наполняло ее тоской и отвращением. Она резко повернулась, испытующе осмотрелась по сторонам и быстро пошла, почти побежала, через площадь в тот переулок, где был хорошо знакомый ей трактир. Там она повидалась с Гури, продала ей кое-что из своего платья, завернутого в узел, и купила бутылку водки. В ту минуту, когда она вышла в сени трактира и пила за лестницей, она услыхала, что кто-то отворил дверь в трактир и спросил, не была ли она тут. Это был Шюр Габриель; она побледнела, как полотно, и задрожала всем телом. Когда он ушел, она вышла из своей засады и выглянула на улицу. Шюр Габриель шел вглубь переулка. Тогда она быстро выбежала и, держась стен, вышла на площадь и через минуту села в лодку.

Немного спустя, пришел Шюр Габриель, на лице его было мрачное и измученное выражение. Не говоря ни слова, он отвязал лодку и сел на весла. Олина гребла равномерно и сильно до самого дома. Мысленно Шюр Габриель должен был сознаться, что, если она и выпила, то во всяком случае не была пьяна.

...Неделю спустя Шюр Габриель возвратился под вечер с полевых работ домой. Он нес на плече заступ, точно ружье, а в руках нес деревянное ведерко, наполненное картофельной зеленью для свиньи. За ним брели Иенс и Нильс тоже с заступами в руках, которые они волочили по земле за собою.

— Мать дома? — спросил Шюр Габриель, войдя в кухню.

Ингеборг, стоявшая у очага и мешавшая кашу, ответила отрицательно.

— Не сбежала бы опять она, — сказал Иенс, с тревогой посмотрев на отца.

— Заткни глотку! — крикнул отец, уходя в комнату, чтобы проведать крошку-Габриеля.

Позже вечером, когда дети уже улеглись и крошка-Габриель заснул, Шюр Габриель сидел на скамье перед столом и крошил табак для трубки. Он говорил сам с собой и время от времени покачивал головой.

Нет, подумать только, что Олина не успела еще выйти из больницы, как опять принялась за прежнее! А она ему еще так дорого стоила. Он думал, что она, наконец, опомнится. Ведь, казалось бы, что для раздумья у нее было достаточно времени, когда она лежала все эти месяцы в больнице, ничего не делала и лишь проедала деньги. Сто двадцать два дня по шестнадцати шиллингов каждый день — это были немалые деньги для бедного крестьянина. Но разве на нее что-нибудь действует? Бог ее знает, как она создана, но ведет она себя, словно бессловесная тварь, а не как человек с живой душой.

Шюр Габриель схватил шапку и выбежал на двор. Он не находил себе покоя. Уже второй день, как Олины не была дома. Так долго она еще никогда не пропадала.

Как бы случайно он заглянул в хлев и на сеновал постоял там с минуту и снова вышел во двор, потом заглянул в сарай с торфом и в свинарню. Наконец, он подошел к берегу моря.

За день поднялся ветер, а теперь на море разыгралась настоящая буря. Волны поднимались выше сарая и окатывали его брызгами.

Олины нигде не было видно.

Медленно, поникнув головой, пошел Шюр Габриель опять домой. Неужели случилось какое-нибудь несчастие? Ему уже мерещилось тело Олины, плавающее где-нибудь в фиорде лицом вниз, как в тот вечер, когда он швырнул ее на дно лодки и избил. Именно так она должна была плавать и в воде. Или же он представлял ее себе на дне обрыва разбитую и изуродованную. Но непременно лежащей лицом вниз, как тогда в лодке.

Да, да, недаром же «Шкипер» Трэта выл как-то вечером, и выл он, повернувшись мордой к избе в Хеллемюре. Его ничем нельзя было заставить замолчать — ни добром, ни побоями. Олина еще тогда покачала головой, и он прочел на ее лице те же мысли, какие были и у него.

Он глубоко вздохнул, продолжая идти вперед.

Правда, Олина пила безбожно, и с каждым годом все больше и больше, но ведь у каждого человека есть граница терпения. Но как знать, быть может, он слишком жестоко обращался с нею, и ему не следовало бы бить ее... Но теперь он твердо решил раз навсегда: если она теперь возвратится домой, то не услышит от него ни слова, хотя бы она даже была пьяна до полного бесчувствия.

— Больше я не буду ее бить... клянусь перед Господом, — пробормотал он, подойдя к своей избе и отворяя дверь.

Когда он на следующий день возвращался, около одиннадцати часов, с поля домой, неся на спине корзину с торфом, он увидал Олину, которая подходила к избе. Она шла мелкими неуверенными шагами, склонив голову на бок и засунув руки под фартук. Тихо, как тень, скользнула она мимо него и вошла в кухню.

Шюр Габриель почувствовал, как в нем закипела злоба. Невольно погрозил он ей вслед кулаком. Но тут он вспомнил о клятве и удовольствовался тем, что плюнул и сказал:

— Черт с ней!

Он вошел в кухню и высыпал в углу на земляной вол торф из корзины.

— Где ты таскалась?

Олина рассеянно подняла голову. Лицо у нее было землистого цвета, а нижняя губа отвисла и дрожала.

— В Сальхусе, — ответила она, раздувая огонь на очаге.

— Что тебе там понадобилось?

— Соль покупала.

— Два дня?

— Погода была такая скверная, — ответила она, подбавляя хворосту на очаг. — Я не могла попасть домой в такую погоду... — Она наклонилась и стала снова раздувать огонь. — Только в девять часов ветер стал потише.

Шюр Габриель следил за ее движениями со сверкающими от гнева глазами.

— Проклятая пьянчужка! — прошипел он. Резким движением взяв корзину, он закинул ее себе за плечи и, тяжело ступая, вышел из кухни.

Олина в страхе закрыла себе лицо обеими руками и стояла, отвернувшись, согнув спину и втянув голову в плечи в ожидании побоев. Когда она услыхала, что дверь громко захлопнулась, она боязливо оглянулась и не поверила своим глазам. Но вскоре ей стало ясно, что Шюр Габриель, действительно, ушел, не прибив ее. Это так поразило ее, что она тут же опустилась на пол, возле очага закрыла лицо своим грубым холщевым фартуком и разрыдалась.

Немного спустя, она встала и начала мешать овсяную кашу. Руки у нее сильно дрожали, и когда она прибавляла по горсточкам муку, то она просыпала ее. В голове у нее шумело, а в висках стучало. Глотка ее горела, и ей казалось, что вот-вот сердце разорвется — до того оно болело.

— А мы думали уж, что не увидим тебе больше, — услышала вдруг Олина насмешливый голос.

Она повернула голову и увидала Ингеборг, которая стояла посреди кухни, подбоченясь и насмешливо улыбаясь.

Олина ничего не ответила и продолжала мешать кашу, неуверенно двигая руками.

— Дай, я буду мешать! — сказала ей Ингеборг. — Раз я все остальное делаю за тебя, то могу сделать и это. — И она хотела взять из рук матери большую деревянную ложку.

— Убирайся вон! — крикнула Олина, не отдавая ложки.

— Ты все равно не можешь работать, мать, — сказала Ингеборг, — лучше пойди и проспись хорошенько, пока отца нет дома.

— Ты, кажется, хочешь учить мать, негодная девчонка! — Прежде чем Ингеборг успела опомниться, мать схватила ее и отшвырнула от себя. — Ты, верно, думаешь, что мать твоя потеряла последние силы, и ничего больше не стоит, и что ты можешь делать с нею все, что тебе угодно... Но берегись ты у меня! — Олина замахнулась на нее рукой. — Не забывай, что ты должна почитать своих родителей!

— Чего уж тут почитать, если мать напивается, как свинья...

Не успела она этого сказать, как Олина изо всех сил ударила ее по лицу.

— Будь у меня другая мать, и разговор был бы другой, — продолжала Ингеборг, ничуть не теряя присутствия духа.

— Убирайся вон отсюда, а не то плохо тебе придется! — крикнула Олина, стуча зубами.

Ингеборг вскинула головой и вышла из кухни. Вскоре после этого она снова просунула голову в полуотворенную дверь и сказала с злой насмешкой:

— Смотри, не подмешай в кашу селедочных потрохов, как тот раз, когда ты возвратилась из города. Отец рассердится.

— О, Господи, о, Сын Божий! — простонала Олина, всплеснув руками.

Несколько мгновений она стояла перед очагом, поникнув головой. Она беспомощно смотрела в огонь, плотно сжав губы, углы которых низко опустились. Потом она овладела собой, сняла с огня кашу, вылила ее в деревянную чашку и отнесла в комнату.