Не успел Шюр Габриель забыться сном, как крошка-Габриель начал кричать. Отец слышал крики сквозь сон, но долго не мог очнуться. Ему казалось, будто на груди и на глазах у него лежит что-то тяжелое и парализует все его тело; Наконец, он глубоко вздохнул и вскрикнул. После этого он сел в постели и начал качать и баюкать ребенка. Но ребенок не успокаивался, он кричал все сильнее и сильнее. Тогда отец встал и дал ему соску, но мальчик выплюнул ее и отвернул голову. Шюр Габриель попытался поднести к его рту чашку с молоком, но ребенок не хотел его пить. Тогда отец переменил ему пеленки и снова стал укачивать его, но ничего не помогало. Пришлось взять его из колыбели, завернуть в одеяло и ходить с ним по комнате.

— Что с крошкой-Габриелем? Болит животик? — тихо болтал Шюр Габриель, покачивая ребенка. — Ну, полно... шшш... шшш... шшш... Ах, этот нехороший животик, все-то он болит...

Он ясно слышал, как в животе ребенка бурлило и переливалось, и ребенок судорожно скрючивался у него на руках. Но мало-по-малу он утих. Шюр Габриель положил его в колыбельку, снова переменил ему пеленки, все время приговаривая: «Ну, ну, теперь крошке Габриелю будет хорошо... теперь он заснет спокойно, и животик не будет больше болеть...».

Он укутал его в одеяло и снова начал качать колыбель. Но не прошло и нескольких минут, как ребенок опять начал жалобно пищать. Вдруг он закатил глаза и стал судорожно тереться затылком о подушку, и из его плотно сжатых губ вырывался глухой хрип. Лицо покрылось каплями пота и все тело судорожно выпрямилось. Шюр Габриель был вне себя от испуга. Он стал брызгать на лицо ребенка водой, но это не помогло. Тогда он поднес к носику ребенка бутылку с какой-то пахучей жидкостью, которую Олина употребляла для своих больных ног. Но и это не принесло облегчения. Он не знал, что ему делать. Он вынул крошку-Габриеля из колыбельки, потом снова положил туда и в отчаянии ломал себе руки. Но вот мальчику стало легче, веки закрылись, и напряженность членов прошла, и он стал дрожать и тихо стонать. После этого он некоторое время лежал без движения, тяжело и глубоко дыша.

Шюр Габриель почувствовал невыразимое облегчение и мысленно горячо поблагодарил Бога. Он сел на скамеечку возле колыбели и тихо качал ее. Но минуты через две его снова испугал тот же глухой хрип. Он вскочил и склонился над ребенком. Неужели опять начинается? Нет, Бог не может быть так жесток! За что страдает это бедное невинное дитя, которое никому не причинило зла... Да, да, у Бога нет милосердия... Вот опять начинается, и еще хуже прежнего! Ребенок так закатил глаза, что видны были только большие в красных жилках белки. Лицо стало синим и все покрылось потом, на губах выступила пена, и все тело стало-твердым, как полено, и похолодело, а ручки судорожно сжались.

Шюр Габриель стал рвать на себе волосы, бросился на колени и громко взывал к Богу о помощи. В ужасе отвернулся он от ребенка, чтобы не видеть страшного зрелища, но сейчас же снова наклонился над ним и в упор смотрел на него. О, Господи, что делать, что предпринять? Неужели же Бог, действительно, так жесток и неумолим!

— Так бери же, бери его!.. — крикнул он, останавливаясь перед колыбелью. — Возьми его, но не давай ему так мучиться!

Крошка-Габриель лежал все в той же позе. Он не издавал больше никаких звуков. Белая пена стекала с его губ на грудь, и только время от времени по его маленькому телу и выпятившемся груди проходила судорога, которая, казалась, грозила разломать на части тело ребенка.

О, эти ужасные судороги! Отец попробовал согнуть кольни ребенка, но нет, все его тело застыло, словно рыба в зимний день. Застыло!.. Вдруг у него в голове пронеслась одна мысль: что, если сунуть это застывшее тело в теплую воду... Ведь, теплая вода все размягчает... В одно мгновение он разбудил Ингеборг, велел ей как можно скорее развести огонь на очаге, а сам стремглав побегал к колодцу за водой.

Ингеборг кое-как оделась, ничего не понимая со сна. Но отец прибежал уже с водой и торопил ее, повторяя, что крошка-Габриель умирает.

Когда Ингеборг посмотрела на ребенка, то громко заплакала и побежала в кухню. Там она, плача горькими слезами, разломала о колени куски торфа, развела огонь, и вскоре большие языки пламени уже лизали со всех сторон котел с водой. Отец подкладывал в огонь хворост и, схватив доску, купленную им для починки пола, разломал ее, расщепил одну часть ножом и бросил все это на очаг. И при этом он крикнул Ингеборг:

— Смотри за огнем, жги все, что попадется под руку, только скорей давай теплой воды!

Когда он возвратился в комнату, то припадок у ребенка проходил. Он слабо стонал и всхлипывал. Глаза приняли свой обычный вид, и он тихо моргал ими, в членах не было больше напряженности, а грудь высоко поднималась и опускалась от дыхания.

Шюр Габриель склонился над колыбелькой, глаза его сверкали от надежды и страха, губы были плотно сжаты. Он едва дышал от напряженного ожидания.

— Слава Иисусу Христу, прошло, — пробормотал он. — Пусть заснет! Да поможет тебе Господь, бедное дитя!

Он тихо выпрямился и долго стоял со сложенными руками, не отводя глаз от крошки-Габриеля, который, казалось, дремал. Время от времени по его телу все еще пробегала судорога.

— Вода вскипела, — боязливым шепотом сказала Ингеборг, отворяя двери. — Ее лицо было залито слезами и запачкано сажей.

— Тише, — шепнул отец, поднимая руку. — Он заснул. Пойди и ты усни.

В его голосе было столько непривычной для Ингеборг нежности, что она снова залилась слезами. Она вошла, тихо затворила за собою дверь и остановилась в двух шагах от колыбели.

— Подойди сюда, — сказал Шюр Габриель, отодвигаясь в сторону. — Посмотри, как спокойно и сладко он спит.

— Отец, ты бы лег теперь. А я посижу возле крошки-Габриеля, — сказала Ингеборг.

— Мне не хочется спать. Да скоро уж и вставать пора.

Он обвел глазами комнату. Сумерки летней ночи уже сменил рассвет.

— Посмотри, посмотри! — крикнула Ингеборг. — Опять начинается! О-о-о, опять начинается!

— Господи, помоги нам, грешным! — простонал Шюр Габриель. — Молчи, милая Ингеборг, — сказал он со слезами в голосе, и нежно погладил ее по голове дрожащей рукой. — Крошка-Габриель может испугаться, если ты будешь кричать... О, Господи, помоги нам... Господи, сжалься над нами?

Этот припадок был еще сильнее предыдущих. В груди ребенка раздавался хруст, и он с икотой ловил воздух. Зрачки совсем исчезли под веками. Головка загибалась к спине, а грудь судорожно выпячивалась. Снова послышался глухой хрип. Лицо почернело и покрылось потом, на плотно сжатых губах выступила пена... Тело окаменело и стало холодным, как лед, кулачки судорожно сжались, и ногти на пальцах почернели.

Ингеборг наклонилась и поцеловала эти жалкие ручки.

— Он весь замерз... он умрет от холода! — сдержанно крикнула она, дыша на руки ребенка, чтобы согреть их.

— Замерз!.. Теплой воды! — крикнул Шюр Габриель, очнувшись от столбняка. Он бросился в кухню, приказав Ингеборг оставаться у колыбели. В кухне он схватил первую попавшуюся лоханку и стал наливать в нее из котла горячую воду. Он сейчас же увидал, что лоханка течет, но не обратил на это внимания. В одно мгновение он сбегал на колодец за холодной водой, подлил ее в лоханку и попробовал босой ногой, не слишком ли ока горяча; после этого он внес лоханку в комнату и поставил на пол.

Крошка-Габриель лежал все в том же положении. Ингеборг стояла на коленях перед колыбелью.

Когда отец вошел, она поднялась и в немом испуге посмотрела на лоханку.

Шюр Габриель сорвал с ребенка одеяло и снял с его головы чепчик. Он хотел, было, развязать тесемку, которой была завязана на нем рубашка, но руки у него дрожали, и он не мог сделать этого. Тогда он схватил безжизненное тельце на руки, стал на колени перед лоханкой и опустил ребенка в воду в рубашке, поддерживая его под голову и под колени. Через несколько секунд в глазах мальчика появилась жизнь, затем постепенно и зрачки показались из-под век, и еще через мгновение они остановились на Шюре Габриеле. Отцу показалось даже, что ребенок ему улыбнулся, — но вслед за этим веки тяжело опустились и несколько раз открывались и закрывались. Он почувствовал, что тело мальчика становится гибким, и увидал, как пальцы постепенно разогнулись и руки бессильно опустились. Вслед за этим крошка-Габриель весь затрясся и стал стонать, и на этот раз его стоны показались измученному отцу небесной музыкой. Припадок прошел.

— Какое чудо! — сказал он Ингеборг голосом, в котором слышались и слезы и смех. — Мальчик стал таким мягким, мягким, словно только что вспахтанное масло! — И он осторожно потрогал колени ребенка, чтобы показать ей, как они сгибаются. — Нет, видела ли ты когда-нибудь такое чудо? — И он смеялся от счастья и покачивал головой.

Ингеборг перестала плакать. Она была слишком изумлена и напугана всем происшедшим.

— Теперь это прошло, совсем прошло, — повторил Шюр Габриель весело. — Когда он начинает так дышать, то это значит, что он сейчас заснет.

Он на мгновение притаил дыхание и склонился над ребенком. Тот глубоко и ровно дышал, и его головка мягко склонилась на руку отца. На его лице еще стояли капли пота, но выражение было спокойное, хотя он и был очень бледен.

— Теперь пойди, поспи немного, Ингеборг, иначе тебе трудно будет приняться утром за работу, — сказал Шюр Габриель.

Он вынул из лоханки крошку-Габриеля, осторожно надел на него сухое белье и уложил в колыбельку.

Ингеборг стояла возле колыбели и смотрела на мальчика.

— Лишь бы это опять не нашло на него, — шепнула она.

— Нет, этого больше не будет: он спит так спокойно. Пойди же, ляг.

Ингеборг послушно пошла к своей постели, спустила юбку и легла под одеяло.

Шюр Габриель был полон благоговейной благодарности. Он не сомневался в том, что сам Бог внушил ему мысль выкупать ребенка в теплой воде. Теперь будь что будет! Бог простил ему его грех и не оставит его больше. Он с тихой радостью прислушивался к ровному дыханию крошки-Габриеля и не мог оторвать глаз от его лица, на котором снова появился румянец; можно было подумать, что мальчик никогда и болен не был.

Шюр Габриель встал, вынул из углового шкафа молитвенник с медными застежками, снова сел на скамеечку возле колыбели и стал тихо петь один псалом за другим. Но, мало-по-малу, его глаза начали смыкаться, руки, державшие книгу, бессильно опускались. Он пробовал бороться со сном, но, наконец, голова его опустилась на край кровати, книга тихо выскользнула из рук на пол... Шюр Габриель крепко спал с раскрытым ртом и бессильно свесившимися руками.