События этого утра обошлись Шюру Габриелю гораздо дороже, чем та трава, которую пожрал скот. Аслак сломал себе при падении с сеновала ребро и вообще весь разбился. Шюр Габриель должен был за свой счет поместить его в больницу и платить за него в течение шести недель. Кроме того, ленсман присудил его к штрафу за нападение на сонного человека. На жалобу Шюра Габриеля на то, что Аслак причинил ему убытки, не обратили никакого внимания. Аслак отрицал, что он оставил ворота открытыми, а свидетелей у Шюра Габриеля не было.

Все это тяжело отразилось на Шюре Габриеле. На следующий день после того, как Аслака отправили в город, он сидел у себя в комнате перед раскрытой сберегательной книжкой и раздумывал над своими невзгодами. Как пробиться бедняку, раз на него сыплется столько несчастий от Бога и людей. Он считал и пересчитывал, сколько у него уйдет еще денег, прежде чем Олина возвратится домой. Олина пролежала в больнице уже три месяца, причем каждый день стоил шестнадцать шиллингов. Это составляло уже двенадцать талеров и тридцать два шиллинга. А по последним известиям из больницы оказывалось, что ей придется пробыть там еще целый месяц. Значит, надо прибавить еще четыре талера. А тут еще Аслак. За него придется заплатить пять талеров и четыре шиллинга. Кроме того, в этом году ему придется закупить сена, по крайней мере, на четыре талера, чтобы возместить потраву. Итак, двадцать пять талеров и тридцать шесть шиллингов как бы выброшены в море.

Шюр Габриель несколько раз провел пальцами по своим жестким с проседью волосам и торчащей бороде и тяжело вздохнул. Эти деньги, заработанные в поте лица, эти талеры, которые он соскребал один за другим, шиллинг за шиллингом, с тех самых пор, как он нанялся в батраки, пошли прахом! И как трудился и работал, чтобы только собрать их, как он берег их, отказывая себе даже в жевательном табаке, и как он радовался тому, что у него в банке лежат тридцать девять талеров и семьдесят два шиллинга. Это поддерживало его в тяжелые минуты и придавало ему бодрости, и он снова начинал работать и копить. Эта сберегательная книжка была его радостью в тяжелые и мрачные минуты и напоминала ему о том, что он был за человек, несмотря на то, что у него была неудачная жена. Ведь, в писании сказано, что тот, у кого хорошая жена, умножает свое добро. А он все-таки умножил его, несмотря на то, что его жена пила и за нее приходилось платить в больницу.

Нет, подумать только, что эти деньги, добытые кровавым потом, пропали так, зря! Шюр Габриель развел перед собой руками и почти беззвучно опустил сжатые кулаки на стол. О, Боже праведный, подумать только, что все пошло прахом!

Начал он трогать эти деньги с похорон первого ребенка. Потом он похоронил еще троих, и каждый раз ему приходилось трогать сберегательную книжку. Но так плохо, как теперь, ему еще никогда не приходилось! Такая незадача способна была уложить человека в могилу.

Но, как знать, быть может, все это происходило от того, что ему и его дому не было благословения. А тогда тут уж ничего не поделаешь. Как бы он ни бился, как бы ни старался, проку от этого не будет никакого, раз Господь не дает своего благословения. Теперь только он понял, что Господь карает его за то, что он был рабом Маммоны и кичился своей сберегательной книжкой и своей безупречностью. Вот потому-то все и пошло вкривь и вкось. Да, Кари была права. Господь всегда наказывает за гордость.

Он закрыл сберегательную книжку, поставил локти на стол и подпер руками бородатый подбородок, так что углы рта поднялись вверх.

Гордыня великий грех, — сказал также и священник весной во время проповеди. Шюр Габриель был тогда как раз в церкви. А потом пели псалом, в котором говорилось о том, что работа и искусство — все напрасно, раз жилище построил не Господь, и Шюр Габриель стал напевать псалом, едва слышно, так как он продолжал подпирать подбородок руками:

Но как же жить несчастному человеку? Кто работает в поте лица и собирает крохи для своих близких, грешит; а кто живет спустя рукава, не заботясь ни о чем, тоже грешит.

Но есть же люди, которые все-таки выбиваются. Вот взять хотя бы Магне в Сендерхеллене... Они были вместе батраками, и оба были одинаково бедны, а теперь Магне богатый крестьянин; у него новый дом, восемь коров и две лошади, и в доме полная чаша. У Магне также несколько человек детей, да похоронил он столько же, сколько и Шюр Габриель. Ясно, как день, что все зависит от благословения Божия. Но как может Бог быть так несправедлив к людям! Ведь, Он — Отец для всех, говорит священник. А ни один отец на земле не мог бы поступать так со своими детьми, как бы они ни грешили, и как бы ни заблуждались...

А разве он хуже других?

Хуже других...

Шюр Габриель почувствовал вдруг, будто кто то схватил его за шиворот и указал ему в воздух, и он ясно увидал самого себя: он стоит на рассвете в хлеву и роет в земляном полу заступом яму... Это было много лет тому назад... Но как бы то ни было, а он стоял там и копал яму. А рядом с ним стояла босоногая девушка в нижней юбке и рубашке и дрожала так, что у нее зуб на зуб не попадал; в руках она держала что то, завернутое в рваный фартук. Когда ему показалось, что яма достаточно глубока, он взял у девушки, не глядя на нее, то, что она держала в руках, опустился на колени и положил сверток в яму. Но тут фартук соскользнул, и он увидал крошечный локоток новорожденного ребенка... Тогда на него нашло какое-то безумие, и он стал быстро зарывать яму и хлопать лопатой по земле, чтобы хорошенько ее примять. Когда яма была засыпана, он взять несколько лопат навоза и навалил его поверх засыпанной ямы и разравнял так, чтобы ничего не было заметно.

Шюр Габриель застыл на месте и широко раскрытыми глазами глядел перед собой, а на лбу у него выступили капли холодного пота. Он с такой беспощадной ясностью видел перед собой все мельчайшие подробности пережитого, он слышал свой собственный голос, говоривший девушке: «Если ты когда-нибудь проговоришься об этом, то я убью тебя». Он видел себя входящим в одних чулках в избу, где спали работники; он потихоньку улегся в кровать и укрылся одеялом, каждую минуту боясь, что вот-вот проснется его сосед Расмес... И как он храпел утром, когда остальные начали вставать, притворяясь, будто крепко спит и никак не может проснуться... А как жутко ему было проходить по вечерам мимо хлева. Угрызения совести мучили его невыносимо первое время. Но когда он уехал из деревни и нанялся в другом месте, за несколько миль оттуда, то все у него как рукой сняло. Правда, случалось еще иногда, что он видел это во сне, тогда он просыпался весь в поту, зажигал свечу и жевал табак, чтобы успокоиться и снова заснуть. Однако, за последние годы это случалось все реже и реже. Но почему же этот вечер, когда все его мысли были заняты другим, почему это воспоминание снова воскресло в нем с такой ясностью и душило его, словно злой кошмар? Неужели же Господь намеренно напоминал ему об его прошлом грехе, как бы для того, чтобы показать ему, что ничто не забыто? Не потому ли Господь преследует его и посылает на его голову всякие невзгоды и неудачи? Но неужели же Бог там, на небесах, у которого так много других забот, так злопамятен, и мстит такому несчастному, как он, несмотря на то, что он трудится, выбивается из сил, не зная ни минуты покоя и живет честно и не грешит, не считая того единственного, единственного раза! Ведь, он раскаялся в этом и горячо просил у Бога прощения. И много, много лет он опускает милостыню в кружку для бедных, каждый раз, когда бывает по воскресеньям в церкви. Неужели же Бог так жесток и неумолим! Ведь, в Библии написано о кровавых грехах, которые становятся белее снега. Эти слова всегда служили для него утешением, и он верил в это. А теперь оказывается, что он неверно составил свой счет, что все было напрасно?

Он выпрямился, оперся спиной о стену и засунул руки в карманы штанов.

Но раз это так, то зачем ему жить? Куда ему уйти и что ему делать, раз Всемогущий Бог преследует его? Уж лучше повеситься или броситься в море. Да, лучше последнее. Он может поехать в Сальхус, купить себе бутылку водки, которая подешевле, выпить всю, привязать к шее камень и броситься в воду. Тогда, может быть, Тот, там вверху, успокоится и найдет, что он уплатил сполна свой долг...

Но, ведь, тогда он попадет в ад...

Да, да. этого-то Господь и хочет, раз Он не прощает его. И он должен испытывать вечную муку за один только грех... Да, так это и есть... Что суждено, того не миновать. Он все равно попадет в ад. И все-таки, если он теперь лишит себя жизни, то, во всяком случае освободится от горя к земных забот...

А теперь, когда сберегательной книжке пришел конец, у него нет уже больше на земле никакой радости... никакой радости...

Он осмотрел низкую убогую комнату, в маленькое оконце которой скупо проникали вечерние сумерки. Он посмотрел на детей, спавших на полу у печки, потом перевел свой взгляд на стол с тарелками, в которых оставалось еще немного каши, и, наконец, его взгляд, скользнув по супружеской кровати, остановился на колыбели, в которой спал крошка-Габриель. Он долго смотрел на колыбель, и мало-по-малу его пустой взгляд оживился и углы губ дрогнули. Крошка-Габриель... да, да, вот его великие радость! Раз Господь подарил ему этого мальчика, то, значит, Он не желает его гибели... Нет, крошку-Габриеля он не может покинуть. Пока жив мальчик, он должен жить. Бог с ней, с этой сберегательной книжкой! Ведь, драгоценнее крошки-Габриеля у него ничего нет в целом свете. И странное дело... если бы перед ним были две чаши, и на одной из них лежала бы груда золотых блестящих талеров, а на другой сидел крошка-Габриель, и если бы Господь сказал, чтобы он выбирал одну из этих чаш... да, да, пусть Господь испытал бы его... он обеими руками ухватился бы за чашу с крошкой-Габриелем... пусть другая чаша пропадом-пропадет... Да, так это и есть. Тут нет сомнений, нет колебаний!..

— Так, так, — с громким вздохом сказал он, складывая руки, — пока Господь не отнимет его у меня, я буду верить, что Он еще не отвернулся от меня, буду верить, чтобы там ни случилось.

Он поднял глаза вверх и с чувством, тоненьким фальцетом пропел, один за другим, два псалма.

После этого он почувствовал некоторое облегчение. Он вышел из комнаты, взобрался по лестнице на чердак, спрятал на дно сундука сберегательную книжку и запер сундук-громадным ключом, висевшим на тесемке у него на шее. Затем он спустился вниз, разделся и улегся, все время бормоча сквозь зубы: «Да, да... да помилует нас Господь...так, так... да спасет Он нас всех!».