7 марта 1988 года возле железнодорожной платформы Девяткино появился последний в Ленинграде незаконный рынок. На огромном пустыре у станции метро «Комсомольская», сейчас «Девяткино», сотни торговцев на одеялах, раскладушках и туристических столиках продавали дубленки, турецкие сумки, газовое оружие, импортные консервы, чулки, заколки и еще сотни всевозможных мелочей. Новость о появлении Девяткино распространилась по городу молниеносно: сарафанное радио работало не менее быстро, чем сегодняшние социальные сети. Будущие гангстеры попали на рынок в этот же предмимозный день.
И уже 8 марта на рынке появилось несколько «станков» – так называли кусок фанеры, на которой и катали колпаки с шариком. А вокруг «станков» – дружная компания. Возглавлял ее Александр Малышев. Они с Челюскиным, Кудряшовым и Утюгом образовали как бы равноправное акционерное общество. Но закрытого типа. Все доходы, за исключением того, что они отдавали «нижним» и еще нескольким приглашенным для большей уверенности «верхним» – Сергею Мискареву по прозвищу Бройлер, Москвичу, Марадоне – они делили строго поровну. Другое дело, что функции организатора все равно так или иначе брал на себя Малышев.
Каждую субботу и воскресенье от выхода из метро до самодельных торговых мест по тропинке тянулась толпа людей как на демонстрацию. В первый же день игра в колпаки принесла прибыль, достаточную для покупки «жигулей». В последующие выходные заработки были скромнее, но все равно каждый из акционеров редко уносил оттуда меньше тысячи рублей.
Эта информация не могла проскользнуть мимо Владимира Кумарина. Узнав о доходах Малышева и компании, он отправил Лукошина договариваться о том, чтобы тоже поставить станки с наперстками в Девяткино. Тот сразу пошел на резкий разговор с Кудряшовым: с порога без обиняков поставил его в известность о том, что они придут на рынок на следующий день. Кудряш отреагировал агрессивно – ему не понравилась не столько сама идея, сколько форма, в которой Лукошин ее преподнес. Лукоша вообще не умел разговаривать. Конфликт был его вторым именем. Конечно, Кумарин это знал и послал его проверить Малышева как монету на зуб.
Тогда Кумарин поменял тактику и прислал в качестве гонцов несколько человек, вместе с которыми Кудряшов тренировался в одном клубе. Они по-свойски стали убеждать его, что нужно уступить Кумарину один станок. Малышев отказал, вслух выражая свои небеспочвенные опасения: «Дай палец – откусит руку». Но спортсменов объединяло прошлое – общие сборы, соревнования, и Павел Кудряшов просил как за своих. Малышев неохотно уступил, будто предчувствуя нехорошее. Но тогда еще доживало последние секунды ощущение спортивного братства. Скоро настанет время, и над этой памятью можно будет потешаться.
На следующий день Кумарин и компания пришли не с одним, а сразу с тремя станками. Среди них были и Николай Гавриленков, Валерий Ледовских, недавно освободившийся из тюрьмы мастер спорта по боксу Геннадий Петров, Вячеслав Дроков, борец-вольник Андрей Рыбкин, все тот же Лукошин, брат Гавриленкова Виктор, Андрей Сергеев, известный как Анджей, и Алексей Косов из Великих Лук. Вслед за ними на рынке один за другим стали появляться другие, тоже уже известные узкому кругу персонажи: Артур Кжижевич из Карелии, Коля Алексеев из Перми и компания из Воркуты: Омет, Сироп и Битый Глаз.
Каждая компания работала на себя, но по вечерам они отдыхали все вместе в одних и тех же заведениях. Малышеву пришлось смириться с наступившей вольницей. Ни о какой вражде и дележе места вроде не могло быть и речи. Как-то малышевский Марадона ехал на такси по Выборгскому шоссе, его машина попала в аварию и перевернулась. Через 15 минут ее уже с хохотком ставили на колеса случайно проезжавшие мимо кумаринские Андрей Рыбкин и Александр Баскаков.
Все бы ничего, но десяток станков с наперстками создавал на рынке слишком много шума, и, кроме того, там все время сновали другие мелкие жулики и карманные воры. Граждане активно сигнализировали, и к лету Девяткино разогнала милиция.
Так что Малышев оказался прав – вне структуры, регламента и территории бизнес не построишь.
Осенью 1988 года ожил рынок у платформы Девяткино. На этот раз на огромном пустыре уже жарили шашлыки и продавали спиртное в одноразовых стаканчиках. Теперь по будням наперстки по-прежнему крутили на Некрасовском, а на выходные привозили сюда. Вероятно памятуя о том, как беспорядок однажды уже навредил его бизнесу на этом месте, Малышев придумал простой и в то же время революционный алгоритм контроля над происходящим на рынке. Аренда называется.
Он стал собирать с каждого торгующего по 10 рублей. За это продавцу гарантировалась безопасность – хоть от крепких парней с наперстками, хоть от малолетних воришек.
Я лично как-то столкнулся в Девяткино с несколькими малолетками, промышляющими карманной кражей. Это были пацаны из Никольского Ленобласти, они уже всему Невскому надоели своими подвигами. Поймав одного за шиворот, спросил: «Спортсменам-то платишь?» – «Воры бандитам не платят», – произнес он древнюю, где-то заученную догму. Это было так необычно слышать, особенно от школьника. Я тогда подумал, что он, безусловно, прав, но это был текст даже не из уходящей, а ушедшей эпохи. Будто накануне Октябрьской революции мне на набережной заявил кронштадтский матрос: «Братва офицерам честь не отдает».
Что бы ни случилось, спекулянт был вправе обратиться за помощью к Малышеву или к тому, кого он в этот день назначал ответственным за Девяткино. Старшему, как мы бы сейчас сказали – администратору. К тем, кого скоро начнут называть бригадирами. Кстати, словом даже не пролетарским, а совхозным.
Сами торговцы десятку, заплаченную Малышеву, не воспринимали как побор. Скорее, наоборот, многих из них радовало, что появилась хоть какая-то защита. Другие спортсмены были тоже вынуждены согласиться с новыми правилами. Повода, чтобы попроситься в долю к Малышеву, у них не было, а если бы они начали собирать мзду в те же 10 рублей независимо от него, это выглядело бы как провокация, как покушение на чужое.
В течение нескольких месяцев никто не пытался нарушить установившийся порядок вещей.
Бизнесмены и сегодня мечтают о такой системе налогообложения.
Субботним утром 17 декабря на рынок приехал торговец Олег Фарзалиев, чтобы продать две кожаные куртки по шестьсот рублей. Ему составил компанию его приятель и бывший коллега по работе на Кировском заводе Александр Красильников. За рынком в этот день присматривал Сергей Мискарев, он же Бройлер. Он подошел к ним, взял пошлину в червонец и, как и всегда в таких случаях, сказал, что если возникнут какие-то проблемы, то обращаться нужно к нему.
Через некоторое время куртками заинтересовались наперсточники из Воркуты – Омет и Битый Глаз, он же Юра Лосев. Они примерили на себя по куртке, заплатили Фарзалиеву по двести рублей вместо шестисот за каждую. В это время Бройлер находился неподалеку и попытался разрешить конфликт мирно, напомнив Омету и его сподвижнику, что они «договорились не трогать своих клиентов», но те его проигнорировали.
А когда Красильников сам потребовал у Битого Глаза вернуть куртку или оставшуюся сумму, то Лосев обозвал его «жирной скотиной». Чуть позже Лосев, Лукоша и примкнувший к ним Федор Гончаренко, более понятный как Федя Крымский, его избили.
Фарзалиев и его приятель ушли с рынка, так и не получив свои восемьсот рублей. Бройлер попытался поймать захватчиков, но, когда дошло до драки, Мискарева избили тоже. Притом били всемером, а добивали ногами.
Дело было не в куртке, а в репутации – главном активе Малышева, да и любого человека с большой буквы. Он произнес сакраментальную фразу: «Это не личное дело, это дело коллектива» – и попросил передать оппонентам, что хочет встретиться на следующий день, завершить дискуссию.
В былые времена это описали бы в репликах: «Милостивый государь, что вы себе позволяете?!», «Позвольте! Соблаговолите, для верного счета», «К Вашим услугам», «Черная речка», «Сходитесь, господа».
Об этом тут же узнал Кумарин. Вернее, все так, как он и задумал. Ведь это он спланировал конфликт, именно для общего сбора, на котором рассчитывал победить – выжить Малышева с хлебного места, а стратегически показать Питеру, кто сильнейший.
Кумарин тут же пообещал подмогу спортсменам из Воркуты, тем более что Лукоша – их друг. Кумарин тем же вечером собрал всех своих в баре «Космос», чтобы дать им ценные указания насчет следующего выступления. И, конечно, добавил яду. Он ставил по-крупному – на авторитет Малышева.
Малышев же, узнав, что за воркутинских спортсменов вступится Кумарин, быстро подсчитал, что перевес в силе может оказаться не на его стороне. Он принял концептуальное решение, о последствиях которого тогда не задумывался. Товарищей же предупредил: «Если что, идем до конца».
Если по-старорежимному, то Бройлеру правильно все объяснили. Он же, с точки зрения академических понятий, был краснее пожарной машины. Но время на дворе уже обогнало древние каноны.
СССР, декабрь, 1988 год: полгода как принят Закон о кооперации; советские войска вышли из Афганистана; два месяца как в Нагорном Карабахе введено военное положение; прошел месяц с провозглашения Эстонией суверенитета, толкнувшего СССР к распаду. В Ленинграде сгорела Библиотека Академии наук, отсчитывают знаменитую телепрограмму Невзорова «600 секунд», а на Дворцовой площади открывается первый ларек с гамбургерами.
18 декабря в половине одиннадцатого все стали съезжаться к рынку. Десятки машин, забитых битком, с оружием, ножами, прутьями ехали по улицам Ленинграда. В этот момент в своем кабинете на Литейном, 4, сидел следователь КГБ, будущий глава Госнаркоконтроля Виктор Черкесов и листал какое-то уголовное дело по антисоветской агитации и пропаганде. В этот момент будущая элита России – Алексей Кудрин, Анатолий Чубайс, Михаил Маневич – спорила в аудитории финансово-экономического института о переходе социалистической экономики к рынку, а молодежь требовала перемен по Виктору Цою. И ни краснознаменная милиция, ни Комитет государственной безопасности, ни младореформаторы не понимали, что это едет братва, те, кто скоро на десятилетие захватит власть на Невском проспекте и даже начнет навязывать свои условия Смольному.
В высказывании это напоминает знаменитую премьеру Мейерхольда «Маскарад». В ту субботу, 25 февраля 1917 года, вся знать Петрограда собралась в Александринке, рукоплескала во фраках и жемчужных бусах, а когда все вышли из лож, то с удивлением увидели, что по Невскому ездят грузовики с вооруженными матросами. Кто бы мог подумать – революция, господа.
Вернемся: с Малышевым присутствовали – Бройлер, Челюскин, Кудряшов, Носорог, Слон, Викинг, Москвич, Марадона, Герцог, Стас Жареный, Артур Кжижевич, Крупа и Коля Длинный. С противоположной стороны выступили Валерий Ледовских, Михаил Глущенко, Андрей Рыбкин, Александр Милюков, Вячеслав Дроков, Омет, Сироп, Битый Глаз и Анджей с выводком великолукских спортсменов, младший брат Гавриленкова Виктор Степанович с Геной Петровым. И, конечно, Лукоша.
Владимира Кумарина с ними не было.
Первым в сторону рынка зло и бодро пошел сам Малышев. От платформы к пустырю, на котором располагалось Девяткино, вела узкая тропинка, и остальные, в том числе и кумаринские, пошли по ней всей гурьбой, по пути обмениваясь будничными фразами вроде «как дела». Они шли вперемешку, многие еще на днях танцевали с одними девками, не говоря уже о том, что большинство прекрасно знали друг друга по сборам, соревнованиям, чемпионатам. Можно сказать, одноклассники. Кому-то так было просто интересно, забавно, как в той идиотской загадке: «Кто сильнее, кит или слон?»
Один из спортсменов увидел у Стаса Жареного под курткой на спине за ремнем пистолет. Это был вальтер.
– Это зачем, а? – спросил он.
– Пусть будет, – прозрачно намекнул Жаринов.
Ощущение у спрашивающего изменилось, но не станешь же унижаться, кричать, мол, караул, у Стаса ствол – не кулаки чесать идем.
На пустыре они встали толпой друг напротив друга. В руках у сподвижников Малышева была масса каких-то кульков и сумок с оружием. У Слона в руках оказался автомат ППШ, у самого Александра Малышева – ТТ. Все это видели, но разговор поначалу завязался мирный, издалека. Как у опытных боксеров в первом раунде, когда они присматриваются, примеряются. Для чего – всем понятно.
Через некоторое время Лукоша с вопросом «А это че такое?» подбежал к Слону и попытался отобрать ППШ, схватив его за ствол. Слон передернул затвор. Малышев скомандовал: «Стреляй!» – но автомат заело. Лукоша не унимался. Ему это было не свойственно – хороший боксер, с длинными руками, отвратительным характером. Он и получил ножом первым. Ему немного разрезали грудь.
В этот самый момент к ним несся виновник торжества – Федя Крымский, кто опоздал к началу разборки, и тут же кинулся на Бройлера. Эта был уже жанр – бой Пересвета с Челубеем. Бройлер – боксер-тяжеловес из Киева – повалил Федю – боксера-полутяжа из Крыма – на землю и воткнул ему в грудь нож.
Это только в опере герой после удара клинком в грудь продолжает петь, а в правильных фильмах – произносить мужественные слова. Федя Крымский просто захрипел. Но так сбылось любимое патриотическое предсказание россиян. Только чуть перефразированное: «Кто к коммерсанту с бандитом придет, тот от бандита и погибнет»
Все, кто был в этот момент рядом, около шестидесяти человек, мгновенно отпрянули друг от друга, выстроившись в две шеренги. Как бы подняв к груди щиты и вытянув в сторону противника копья. И вдруг компаньоны Малышева достали оружие.
Когда я дописал эти строчки, то позвонил генерал-майору КГБ в отставке Кедрову. В тот день он служил заместителем ленинградского управления Госбезопасности. Он родился чуть ли не при жизни Дзержинского, а память у него отменная.
Пока я дожидался возможности задать свой контрольный вопрос, он сыпал точностью фамилий, объяснял, сколько оперативников работало в том райотделе КГБ, сколько в другом. Скромно вспоминал, что Патрушев, Бортников были его подчиненными. Особо уважительно произносил имя Андропова. Наконец, я вставил свое: «Андрей Валентинович, в 1988 году вы уже понимали, что существует или рождается организованная преступность?»
– Это смешно. Конечно. Мы все знали, докладывали наверх, но нас по рукам и ногам вязали, мы не могли трогать высокопоставленных членов партии, – тут же ответил Кедров.
– А спортсмены? Я про спортсменов и организованную преступность.
– А спортсмены-то при чем? – не понял Кедров. – Я не о них говорил. В мое время такого не было. До меня такого не доходило. Среди спортсменов было большинство хороших людей, ни в чем не замешанных.
Для идеологического восприятия генерала КГБ Кедрова спортсмены не могли быть бандитами.
В этот миг мир спортсменов раскололся и стал двуполярным. Как в известной песне из кинофильма «Земля Санникова»: «Есть только миг между прошлым и будущим».
Сцена длилась не дольше 10 секунд.
Если бы еще чуть-чуть, то начался бы фарш. Когда полсотни лучших воинов империи стараются извести друг друга всеми доступными подручными средствами, то это ближе уже к «Апофеозу войны» Верещагина. Представим себе – это случилось, а мафия вскоре пришла бы к власти. Тогда бы они списали в историю и это кровавое воскресенье. Ведь 18 декабря было воскресенье. И на этом холме установили бы высоченную стелу, а может быть, и музейный комплекс-панораму. Там останавливались бы туристические автобусы, выдавали бы аудиогиды на разных языках. Вот только не понятно, кто был бы хороший, а кто плохой. Малышев или Кумарин? Это зависело бы от итога фракционной борьбы уже в их Госдуме. Ведь мало кто сегодня помнит, что даже после Октябрьского переворота Ленин уступал в популярности партии эсеров-социалистов. И где сейчас о них память, кроме как на кафедрах исторических вузов?
Ситуацию спас Паша Кудряшов, он и после слыл миротворцем. Вскинув руки к небу, будто пастор, он закричал: «Опомнитесь, парень умирает!» Тут же все услышали стоны Феди Гончаренко и вправду опомнились. Несколько человек схватили его на руки и потащили с поля боя. Несли все вместе, чуть ли не по очереди, гурьбой, не испытывая друг к другу зла. Его отвезли в больницу на Вавиловых. Федя умер тем же вечером. Первая, можно сказать, сакральная кровь.
Еще накануне они сшибали деньги небольшими компаниями, отдыхали все вместе, и никто не говорил «люди Кума» или «парни Малышева». А 18 декабря вечером в ресторане «Паланга» на Ленинском проспекте Малышев, собрав всех своих, произнес прилагательное «тамбовский». Толкований того жития может быть много, но в нашей редакции «евангелия» это звучит так: «Ну что!? Тамбовским еще зубы жмут или добавить?»
Так навечно в историю Петербурга вошел термин «тамбовские», и тут же в поддых ему еще один – «малышевские».
Кто в каких рядах стоял утром 18 декабря 1988 года, тот там на всю жизнь и остался. Все верно – стоя только ругаются. Те немногие, кто был в тот день в Девяткино и дожил до сегодняшнего дня, и сейчас точно могут сказать, кто с кем пришел.
Отстраненный же взгляд Кумарина на те события в интервью с Андреем Константиновым, которое он взял к концу 90-х, та драма на охоте выглядит так: «…Что касается той самой исторической разборки в Девяткино, то там все ведь достаточно случайно вышло. Между прочим, Бройлер и Крымский, они ведь вместе были, из одного коллектива. И проблема, которая там возникла, это была внутренняя проблема коллектива. Присутствовало там и оружие, какой-то автомат, а я вообще там отсутствовал, я спал в то время. Мне уже позже позвонили и сказали, что там произошло. В те времена никогда еще никаких „тамбовских“ и „малышевских“ не было. Тогда все разбивалось по „станкам“, и когда некоторые „станки“ перешли к нам, то не все восприняли это однозначно. После истории в Девяткино действительно началось разграничение на „тамбовских“ и „малышевских“, хотя через три дня после той ситуации мы встретились с Малышевым и сняли все возникшие вопросы. В Девяткино-то как получилось на самом деле – свои убили своего».
Не стану утомлять непонятными ныне именами, регалиями и прозвищами.
Портрет усредненного мною участника битвы в Девяткино предстал таким: 27-летний мастер спорта; на 65 % – боксер, на 35 % – борец. 10 % из них – чемпионы СССР и Европы. Примерно половина ленинградцы, остальные родились от Воркуты до Перми.
Число тех, кто уже побывал под арестом, стремится к математической погрешности. За половину имели высшее образование. Буквально 99 % были комсомольцами. О большинстве писала советская пресса как о гордости нации. А некоторые, например, тот же Мискарев, Валерий Ледовских, были членами КПСС.
Остальные факторы категорически различны. Так, например, дзюдоист Андрей Шеметов окончил школу с золотой медалью и блестяще учился в институте, а так себе боксер Александр Жаренов был из уголовников.
Дальнейший анализ показал, что 60 % погибли в межклановых войнах в 90-х. Однако важен нюанс: если «малышевских» полегло около 20 %, то «тамбовских» – к 80 %.
В детской считалке это выглядело бы так: Слон убил Викинга, Викинг убил Носорога, Носорог убил Буйвола, а Буйвол убил всех их вместе.
Петербург, 90-е, один из участников сражения в Девяткино – Саша Крупа
Говоря по формальной правде, власть даже чуть опередила Девяткино. В ноябре 1988 года в Ленинграде признали существование в городе организованной преступности – при ГУВД был создан специальный 5-й отдел по борьбе с ней. В подразделения уголовного розыска было разослано указание направить лучших сотрудников в новую структуру. На практике, конечно, с лучшими из своих подчиненных никто расставаться не хотел, так что зачастую вместо этого начальники попросту писали хорошие характеристики тем, от кого давно хотели избавиться. Вот убийство на рынке в Девяткино и стало их первой разработкой.
Как только раненых Федю и Лукошу привезли в больницу на Вавиловых, врачи отправили телефонограмму в отделение милиции Калининского района. Гончаренко скончался, Лукоша сбежал из больницы, а в ближайшую новогоднюю ночь он разбился насмерть на машине. Никаких интриг – пьяный, после гульбы, да еще и деваху с собой на тот свет унес.
«Они стали высокомерны»
Андрей ЛЕБЕДЕВ, депутат ЗакСа Ленобласти
Я тогда как раз работал опером в Калининском районе. После Девяткино никакого шума, совещаний не было. В третью городскую больницу, которая находилась на нашей территории, привезли Лукошина с проникающим ножевым ранением. Нам телефонограмма. Я приехал его опрашивать. Вижу, спортивный. Он: не помню, не знаю. Что-то где-то в области. У меня задача стояла одна – отбить материал – чтобы не было уголовного дела. Его и не возбуждалось – в область откинули.
Конечно, земля слухами полнилась, мол, в Девяткино разбор был, но на нас это никак не влияло. Слова такого «оргпреступность» еще не было, хотя бар «Космос», где собирались орлы Кумарина, был на моей территории. Помню, как Кумарин в 1988 году в том же «Космосе» мне представил Ледовских: «Андрей Ярославович, это член партии, мастер спорта, лейтенант Советской армии», – и его по имени и отчеству.
Я же видел, что мы начали падать. И стремительно. К «Космосу» уже наезжали какие-то челнинские на машинах без номеров да без документов. Движения стали опаснее, речь короче, взгляды потеряли товарищеский блеск. Раз осматривали тачку, отодрали сиденье, а там написано «смерть мусорам». Как говорится, пахнуло. Они начали вести себя дерзко. Мы же вольготно себя не чувствовали. Успокаивал лишь табельный пистолет Макарова под курткой. Спортсмены же из-за стоек ушли, а на ворота совсем молодежь встала.
У них появилось много дел поважнее. И пока они ставили за себя кого-нибудь. Ставили так называемых автопилотов. Если раньше они знали, что всегда можно с уголовным розыском встретиться, поулыбаться, порешать вопросы, а мы знали, что и они помогут, то теперь все изменилось. Они как бы перестали в нас нуждаться – гусь свинье не товарищ, а мы поняли, что это волки. Пальбы пока не было, но стало ясно, что не у одного меня есть ствол, и удостоверение не влияет на скорость пули. Как-то однажды у меня на территории сожгли «Жигули», а один «казанский» заявил: «„Жигуль“ горит так же, как и „мерседес“».
Пришло время талонов. Я, например, все время хотел есть. Раньше бы заскочил в «Космос» и там по знакомству бы до отвала навалили, а теперь не хотелось. Они стали высокомерны. Как-то зашел, так новый бармен так мне ответил, что я салфетки сбил и много чего «хорошего» ему наговорил. Всеобщий дефицит всего пришел. Плюс якобы борьба с пьянством. Мы начали все доставать. Угол Карпинского и Науки превратился в пьяный. Спортсмены начали их поджимать. Мы поставили пару ларьков возле станции метро «Академическая», где торговали наши жены. Об этом все знали. Порой наезжали и на нашу точку и вынуждены были решать. Торговали корюшкой с Ладоги. Сотрудники шестого отделения лично с лотков торговали. Принимали вещи на комиссию. Импортные ликеры пошли – персиковые, Амаретто. Закупали на Апрашке. Деньги, товар хранили в кабинетах. Тетрадка прихода лежала у меня на журнале регистрации агентурных сообщений. Вот в агентурных сообщениях была уже сплошная липа, а в бухгалтерских самопальных блокнотиках – не липа. На улицах уже Шанхай начался.