Колпаки – старая забава промысловых людей. Наверняка ее истоки где-то на базарах времен Иисуса Христа или даже в Египте фараонов. Этот сюжет постоянно всплывает, потом куда-то ныряет и вновь вылезает на улицы. Сейчас уже мало кто помнит, что предпоследний раз в СССР в колпаки облапошивали после войны, на вокзалах.
В нашей истории колпаки вновь восстали весной 1987 года на Благодатной улице в Московском районе, и тут же второй, как его называли сами игровые, «станок» появился на проспекте Стачек. На Благодатной – напротив станции техобслуживания автомашин, а на Стачек – напротив памятника Танку-победителю, где также был магазин автозапчастей. Выбраны места были с умом. Это точки силы дефицита, куда шли толпы мужчин, и меньше 50 рублей в кармане они не несли.
Тему внезапно привез из Москвы ломщик Миша Чапай. Он приперся уже со своим шариком, но сначала ленинградские жулики – те, кто еще промышлял обманом спекулянтов, – отнеслись без воодушевления. Посмотрели так: пока кого-то разведешь, ну, может, на всех рублей 200 поднимешь. Разве это можно сравнить с барышом на Невском? Начали из любопытства, а потом как пошло, как поехало – и все обомлели. До сих пор один из тех родоначальников помнит цифру самого ударного дня.
– Четырнадцать тысяч девятьсот рублей! – буквально выкрикнул он по телефону. Увы, я не могу назвать его имя, сегодня он живет в США, очень законопослушен, но скучает страшно.
Закрытое акционерное общество было устроено по чугунным законам капитализма. Тот, кто застолбил место, договорился с милицией, решает вопросы с конкурентами, – мажоритарий. Таких, как правило, было двое-трое. На Благодатной, например, одним из учредителей стал Володя Поляк. Сегодня миллиардерствует в столице. Тот, кто крутит колпаки, наиболее квалифицированный работник, получал 10 процентов прибыли. Как тогда говорили – 10 копеек. Звали его нижним. Верхние же создавали атмосферу игры, подначивали, устраивали шумные дискуссии, а заодно немного охраняли нижнего. Им – по 5 копеек с оборота.
На тот момент наперстки наказывались лишь административно. Милиция сидела на зарплате. В то время те персонажи милицию еще чтили и ругаться с нею считали неэффективным и неинтеллигентным. Но для конспирации и отчетности на них постоянно составляли протоколы, и кто-то из концессионеров в суд ходил как на работу.
Но первая волна все-таки стояла на плечах старой школы. Те, кто зарабатывал языком, о который можно было порезаться, и ловкими пальцами. Они, конечно, могли и остро отреагировать на ситуацию, но удар в ресторане бутылкой по голове был не из их арсенала. Стратегия первых наперстков была нежна и завлекательна. Завсегдатаям, игроманам давали немного выигрывать, а если лох совсем уж верещал, то ему просто отдавали его рубли.
Однажды – думаю, это случилось летом 1988 года – приезжий в прямом смысле проиграл все деньги, которые ему дали в провинции на покупку трактора. Он побежал в отделение милиции, там его послали куда подальше, так он начал вешаться на бельевой веревке напротив окон в дежурную часть. Менты прибежали на Благодатную, там сразу же вернули весь «трактор». Их плутовская специальность перешла и сюда – не хамить, если не прокатило – разбегаться по-людски.
Даже прибаутки, те задорные частушки, которыми веселили честной народ, они культурно переделывали. Этот аттракцион-залипон не мог обойтись без зазывалок:
– Прилетел к вам из Америки на зеленом венике. Веник распался, а я здесь остался.
– Кто глазки пучит – ничего не получит.
– Тетя Алина прислала три миллиона. Один себе забрать – оба вам отдать.
– Купите газету «ТРУД» – там скажут, где деньги растут.
– Денег нет, садись в карету, читай газету.
– За хорошее зрение – денежная премия.
Еще смешнее, но интеллектуальнее получились новые приколы у первых с Благодатной. Нижний чертил геометрические фигуры колпаками и предлагал: «Играем петлю Нестерова, а теперь треугольник Эйнштейна».
Братва подсела на это ремесло чуть позже. Первыми почуяли барыши на ровном месте юркие представители Грузии, облюбовав стихийный автомобильный рынок на Энергетиков. Но недолго их музыка играла. Вскоре нарисовался Сергей Васильев вместе с более молодыми спортсменами. Конфликт он затеял с умом. Зажав между своими пальцами мягкий шарик, он поставил деньги, а когда ему самому разрешили поднять колпачок, под которым, разумеется, было пусто, то он свой шарик и нашел. Концессионеры-наперсточники все поняли, возмутились и тут же были опрокинуты разгневанной общественностью в виде боксера Саши Челюскина, дзюдоиста Паши Кудряшова и примкнувших к ним мастеров спорта. С этого момента ООО «Колпаки-Энергетики» перешло под контроль Васильева. Но это был только старт.
А сегодня туристы порой натыкаются на наперстки на главном бульваре Барселоны, видали их и в Берлине. И кто знает, как у них идет где-нибудь в Мехико или на пляжах Бразилии.
Рынок в Советском Союзе уж точно ничего общего с гоголевскими ярмарками не имел. Не событие и праздничное действо, а реалия нужды. Тут не гусарили, не швыряли монетой, а опасливо приглядывались, брали на сэкономленное. Любой рынок, кроме колхозных, на которых селянам официально разрешалось продавать исключительно собственноручно произведенные продукты, был под запретом. Тем не менее они появлялись в СССР, незаконно и стихийно. На них продавались товары, которые нельзя было купить в магазинах. В силу разнообразия и непостоянства ассортимента, в народе эти места прозвали барахолками.
Как и любое стихийное явление, барахолки были непобедимы: их разгоняли, они мигрировали, их догоняли. В Ленинграде в конце 70-х народом в качестве торговой площади был облюбован пустырь возле железнодорожной станции Ульянка на проспекте Народного Ополчения. Новый рынок стал называться «За трубой», так как вдоль Народного Ополчения проходила толстенная коммуникация. Это был предпоследний черный рынок в Ленинграде. Последний появился в Девяткино за три месяца до того, как их официально разрешили.
Фирменным товаром на Ульянке были виниловые диски с рок-музыкой, малопонятная эзотерическая литература, русская поэзия Серебряного века. Практически недоступный том Булгакова с «Днями Турбиных» и «Театральным романом» предлагался за 25 рублей в пику его госстоимости в 4 рубля 90 копеек, а принт мистической Блаватской в самопальном переплете доходил до 20 рублей за 200 страниц мельчайшего шрифта с ятями.
Шмоток «за трубой» практически не было, но всегда лежали на ковриках нераспакованные аудиокассеты «БАСФ», сигареты «Данхилл» и «Салем», баночное импортное пиво, швейцарский шоколад в треугольной упаковке и болгарский зеленый горошек.
Сюда захаживала молодежь, отрицавшая эстетику советских вокально-инструментальных ансамблей, и научно-техническая интеллигенция, уже побывавшая в Венгрии и Египте.
Валерий НИКОНОВ
Я имел отношение к организованной преступности. Году в 85-м ко мне подъехал мой ученик с предложением – наперстки, кидание машин. Это происходило тогда на Энергетиков и у Красненького кладбища. Эта тема тогда пошла и набирала обороты. Был такой рынок, Ульянка, черный рынок, он работал только в выходные дни, и там сразу встали наперсточники. Шарик там был, и определить, под каким колпаком он находится, человек мог, но выиграть ему бы не дали. Можно случайно споткнуться, толкнуть, куча легальных способов. Людей губит жадность, и я не всегда могу понять, что ими движет, помимо жадности. Что играть с государством, что играть с нами – результат один и тот же. Играли все – даже менты. Был случай как-то с ОБХСС. Им выдали меченые деньги на то, чтобы они выявили спекулянтов, а они увидели нас и решили обогатиться. Проиграли все. А потом бегали за нами, плакали – буквально плакали – отдайте хоть что-то. Но тут мы с ними поступили жестоко – ничего им не отдали.
Вот, допустим, на рынке в Девяткино тоже встала наша команда. Там были пластиночники, и они хотели нам морду набить. Я это слышал и стоял, ухмылялся, а кто-то из них сказал: «Это же бойцы „с трубы“». То есть за нами закрепилась слава.
Были попытки жителями Бугров пресечь нашу деятельность, но это был неудачный штурм, прямо скажем. Там с одной стороны – ров, и им приходилось сначала, как в Средние века, когда брали крепость, преодолевать этот ров, а потом они нарывались на нас. И все это заканчивалось падением опять в грязь. Один раз только в одного из наших воткнули нож, но не попали ни в печенку, никуда. Проблема была поместить в больницу, без заявления в милицию нельзя было. Спасло то, что один из учеников раненого оказался хирургом.
Зарабатывали на наперстках прилично – я лично на 2–3 машины в месяц. У меня не было от этого упоения, но у кого-то было, конечно. Милиция тогда была чище, но мы платили им деньги, иначе они не давали нам работать. А многие просто отказывались от денег, нас регулярно подбирали, но так как у нас уже были найдены ходы через суды и прокуратуру, то до суда дела никогда не доходили. Вначале был, конечно, страх перед милицией, не боится только дурак, а потом и это испарилось.
К 1988 году экономика СССР пришла в окончательный упадок. Списки дефицита пополнили уже десятки жизненно необходимых товаров. Советское руководство пошло на крайние для тоталитарного социалистического государства меры – фактически разрешило частную предпринимательскую деятельность. 26 мая 1988 года вышел закон «О кооперации в СССР». Он представлял собой довольно пространный многостраничный документ, носящий больше гуманитарно-декларативный, чем регулирующий характер. Он явился ярчайшим примером решительных полумер. Дело в том, что к тому времени кооперативное движение существовало во многих странах мира (те же знаменитые кибуцы (колхозы) в Израиле), но в общем объеме экономики оно занимало десятые доли процента. Это сейчас понятно, что частный бизнес не может управляться коллективно, поскольку коллектив не может брать на себя предпринимательские риски. Поэтому подавляющее большинство кооперативов в СССР оказались на деле частными предприятиями, принадлежащими одному или нескольким лицам. Все остальные так называемые «члены кооператива» были, по существу, наемными работниками. Неизвестно, отдавали ли себе отчет авторы этого закона в том, что он по сути своей подрывал самую основу социалистической экономики – фактически разрешал частную собственность на средства производства – создавал одно из основных условий возможности развития капитализма.
Ленинград, конец 80-х, сбор дани братвой.
Съемка наружного наблюдения
Первые участники кооперативного движения довольно быстро поняли только одно: разрешено все, что впрямую не запрещено. Впрочем, мнение о том, что заниматься легальным бизнесом в первую очередь кинулись самые активные деятели советской теневой экономики – цеховики и спекулянты, ошибочно. За годы незаконной деятельности они слишком сильно привыкли опасаться советской власти. Большинство из них были уверены, что новый закон не более чем провокация или, во всяком случае, краткосрочное явление: через некоторое время лавочку прикроют, а тех, кто создавал кооперативы, посадят. С куда большим рвением к новым возможностям отнеслись продвинутые комсомольцы и ответственные инженеры, которым нужно было кормить семьи. Их деятельность была максимально разнообразна: они скупали товар на предприятиях по госцене, чтобы перепродать в несколько раз дороже, производили пленку для самодельных парников и вешалки для белья, возили на машинах арбузы и помидоры из Узбекистана. В условиях тотального дефицита доход приносили любые производимые товары и услуги. Норма прибыли для всех этих видов деятельности составляла не меньше 100 %, а как правило, в разы больше. Однако причина того, что кооперативы стали источником первых многомиллионных состояний в стране, состоит не в этом, а в том, что на практике наличные средства с банковского счета кооператива можно было снимать без какой бы то ни было серьезной отчетности. До 1988 года в Советском Союзе безналичные деньги были некой условностью. Одни предприятия могли что-то продавать на них другим предприятиям по ценам, установленным Госпланом, но напрямую в частные руки они никоим образом попасть не могли. С появлением кооперативов ситуация резко изменилась. Государственное предприятие получило возможность приобретать что-то у кооператива, а кооператив уже в свою очередь мог эти деньги без проблем обналичить. Самыми массовыми сделками такого рода стали покупки компьютеров. Кооператоры покупали их в Польше, к примеру, по 1000 долларов и тут же продавали какому-нибудь НИИ по 10 000 долларов. Ничего противоречащего закону в этом не было. Таким образом, миллионы рублей, которые еще год назад как будто не существовали, оказались в частных руках. Это привело к еще большему денежному навесу в стране – денег, на которые фактически ничего нельзя было купить. Возможность легких сверхдоходов сохранялась вплоть до гайдаровской реформы.
Закон о кооперации действительно вызвал всплеск деятельности среди населения: унылый серый ленинградский пейзаж разукрасился наивно разноцветными вывесками ресторанов и кафе, витринами убогих грязных ларьков с жвачкой, сигаретами и лимонадом, подгнившими деревянными ящиками с арбузами и апельсинами, дешевыми, но броскими вещами, развешанными по наскоро состряпанным витринам и надетыми на самих ленинградцев. Однако свою задачу, как ее видели создатели документа, он не решал: «В условиях политической и экономической системы СССР, при ведущей роли государственной (общенародной) формы собственности, повсеместное развитие получает кооперативная форма собственности, способствующая более полному использованию возможностей и преимуществ социализма, приумножению общественного богатства, насыщению рынка высококачественными товарами и услугами, их удешевлению…» В действительности цены на услуги и товары, производимые кооператорами, были в несколько, а то и в десятки раз выше цен, установленных государством. В результате приобретать их могли только люди, чьи доходы значительно превышали советские зарплаты. К 1991 году таких людей было не больше 10 процентов от всего населения. Закон также обещал, что «государство, используя средства массовой информации и другие формы, создает наиболее благоприятные идеологические предпосылки для деятельности кооперативов, обеспечивая повсеместно такой морально-психологический климат, при котором каждый член кооператива осознавал бы, что, работая в нем, он выполняет важное общественно полезное дело…». Только что получившие свободу СМИ, как и все советское общество, не спешили исполнить это обещание – вплоть до середины 90-х слово «кооператор» для большинства звучало как презрительное ругательство.
В июле 1988 года уже известный журналист Юрий Щекочихин в «Литературной газете» выпустил статью под заголовком «Лев прыгнул». Фактически она представляла собой интервью с начальником только что учрежденного шестого отдела МВД СССР по борьбе с организованной преступностью, коррупцией и наркобизнесом Александром Гуровым. Гуров поведал читателям о том, о чем в СССР никогда не смели говорить – о советской мафии:
«…Данные, которыми мы уже располагаем, говорят о том, что преступные организации распространены, прежде всего, во всех южных регионах, включая Украину и Молдавию. Из городов Украины считаю наиболее зараженными Киев, Львов, Одессу, Донецк, Днепропетровск… Конечно, Москва и Ленинград. Отмечены преступные организации (но на более низком уровне) в Тамбове, Пензе, Ярославле, Перми…»
Напоследок журналист, желая понять, каким Гуров видит состояние организованной преступности на тот момент, спросил его:
– Александр Иванович, если сравнить льва с мафией, то все-таки… Лев готовится к прыжку или уже прыгнул?
– Лев прыгнул.
Щекочихин, сам того не подозревая, ответил на вопрос из своей же статьи, написанной им за 16 лет до этого. Тогда заметка была о маленькой школе в Тамбовской области, где он познакомился с Володей Кумариным. Она заканчивалась несколькими лирическими фразами: «Было темно. Горела пара станционных огней да светилось одно окно в школе. Кто там, интересно, был?»
Петербург, 90-е,
Александр Малышев (слева) и его коллектив
Ведь рассуждения десятиклассника средней школы Тамбовской области Володи Кумарина читала в 1972 году половина Советского Союза. Специальный корреспондент многомиллионной «Комсомольской правды» Юрий Щекочихин, в будущем знаменитый российский журналист, процитировал их в статье «Чтоб мир познать»: «Володя Кумарин сказал мне: «По-моему, как-то странно учиться в школе, чтобы стать инженером. Школа для того, чтобы узнать весь мир, и плохое в нем, и хорошее. Мне хочется узнать отношения между людьми: почему, например, один человек смелый и чистый, а другой дрожит за свою мебель. Мне хочется понять это еще в школе, узнать как можно больше, чтобы уметь отстаивать то, что хорошо».