Солнце точно навеки нависло над плацем. Трубы оркестра сияли, как расплавленное серебро, ожигали раскаленными мундштуками губы музыкантов. Пуговицы и пряжки на парадных мундирах солдат и офицеров сверкали фонариками.

Ваня стоял в шеренге уволенных в запас, первый раз за всю службу лицом к строю. По правую руку от него хлюпал носом от волнения Степа Михеенко. По левую — непривычно тихий и бледный Мишка Лозовский, за Мишкой торжественно вытянулся в струнку Коля Степанов, а за ним радостно сиял всеми тридцатью двумя зубами Сашка Микторчик… У этого на круглом лице с фатовскими тонкими усиками одна эмоция — вырвался!

А на трибуне уже говорил прощальные слова замполит полка подполковник Груздев. Говорил так, словно уходящие сегодня в запас солдаты родились и выросли в полку, словно он отрывал их от сердца… Ваня знал, что печаль его искренна. И все солдаты это знали. Поэтому и слушали его внимательно: и те, кто уходил, и те, кто оставался. У Вани запершило в горле, и он сбился с шага, когда следом за Степой шел прощаться со Знаменем… Никогда не думал, что это будет так трудно — прощаться.

Оркестр грянул «Мы из Кронштадта», и полк пошел торжественным маршем мимо трибуны. Ваня смотрел на лица ребят, на офицеров… Как быстро пролетели два года. Вроде только вчера гонял их, неотесанных новобранцев, по этому плацу бравый сержант Вовочка Зуев. И вот уже нет сержанта в строю. Сдает сейчас экзамены за первый курс Калининградского военно-инженерного курсант Зуев, а может быть, и уже вкалывает на практике будущий великий инженер? И конечно, учится он на все пятерки. Размениваться на промежуточные оценки Вовочка не будет.

Нет в строю и их любимого взводного, лейтенанта Малахова. Еще прошлой осенью он поступил в Военно-политическую академию…

Старший лейтенант Хуторчук ходил по этому поводу объясняться с замполитом.

Крепкий разговор у них вышел перед отъездом Малахова на экзамены. Михеенко стоял тогда на карауле у Знамени, рядом с кабинетом замполита, и слышал, как Хуторчук доказывал:

— Малахов — талантливый инженер… У него не голова, а генератор идей… Такие офицеры нужны армии!

Упрекал замполита, что сбил он Малахова с пути технического прогресса. На что подполковник ехидно заявил:

— Боевиков вроде вас, старший лейтенант, я уважаю. Но их, слава богу, много. Любой парень с головой может при желании стать военным инженером и будет толкать технический прогресс за милую душу. А вот вырастить из любого, даже с головой, стоящего политработника, воспитателя — шалишь… Тут, старший лейтенант, не только голова нужна, а еще и многие личные качества. Два-три человека из сотни… Малахов из таких. Из редких. А то, что он еще и талантливый инженер, делу не помеха, только плюс для политработника.

Михеенко рассказывал, что Хуторчук выскочил тогда от замполита, точно из сауны — в пору было на гвоздик в сушилке вешать, для просушки… Да и самого Хуторчука в строю сегодня нет. Подал рапорт и уже два месяца командует инженерной ротой в парашютно-десантном полку. Тесно ему без Малахова стало на земле.

Рота за ротой проходили мимо трибуны. И хотя Ваня знал достаточно хорошо только парней из своего батальона, а остальных едва в лицо, сейчас ему казалось, что весь полк состоит из близких ему людей и без них будет ему плохо.

Они шли мимо него все вместе, единым коллективом. Они знают, что им предстоит сегодня и завтра, а он уже вне коллектива.

Возле КПП уволенных в запас ждал свежевымытый Леопард, чтобы отвезти их на станцию к поезду. Коля Степанов последний раз сел за руль.

В толпе провожающих послышались шутки, что Леопард от тоски по Степанову зачахнет или начнет кусаться. И всё начали вспоминать рассказ Лозовского, как Леопард на глазах у всего гаража боднул дежурного механика бампером за то, что он пристал к Степанову не по делу. Ваня сочувственно погладил осиротевшую машину по горячему от солнца крылу. И честное слово, он явственно услышал, как машина в ответ вздохнула. Ваня заглянул в кабину:

— Степаныч, а он чувствует, что ты уезжаешь.

Коля серьезно кивнул:

— Точно. Заводиться не хотел. Вчера масла залил под завязку, а сегодня пришел — сухо…

Механик, сидевший рядом с Колей в кабине, нервно улыбнулся. Ему предстояло перегнать Леопарда со станции в часть. А он служил первый год и еще верил солдатским россказням о необыкновенном отношении машины к Степанову.

Лозовский забросил чемоданчик в кузов, перевалился через борт и подошел к кабине.

— Тронулись, мужики? На поезд не опоздать бы.

— Собирай народ, я готов, — сказал Коля.

Мишка сложил ладони рупором и закричал:

— Степа-а! Михеенко-о! Кончай прощальное танго! Пора в дорогу-у! Михеенко с трудом выбрался из толпы земляков и забрался в кузов.

Следом за ним попрыгали остальные уволенные.

— Прощевайте, хлопцы! — проникновенно сказал землякам Степа. — Служите добре. Калинюк, где Калинюк?

— Та тута я, — раздался из толпы голос с ленцой.

— Гляди добре, Калинюк, за моим КрАЗом, то умная машина. Если что, я до твоей Незавертайловки доберусь — ухи оборву! Иван, а ты шо там стоишь? Сидай, та поехали! Хлопцы, а де той бисов сын Микторчик? Куда он подевался?

— Здесь я! Подождите!

От казармы бежал Сашка. Он уже с месяц как не хромал, не жаловался на боль в пояснице и теперь резво несся по утрамбованной красной щебенкой аллее. За ним двое молодых рысью волокли громадный коричневый чемодан, с отпечатанными по трафарету белыми буквами: ДМБ.

И провожающие, и отъезжающие обалдело примолкли, увидев великолепного Сашку.

Молодые с трудом подняли Сашкин чемодан и перекинули через борт. Он упал с каменным стуком.

— Тю! — сказал Степа Михеенко. — Шо у тебя там?

— Кирпичи со стройки уволок, — серьезно сказал Мишка, — приедет домой — виллу построит.

Не обращая внимания на насмешки, Сашка осторожно забрался в кузов и подошел к заднему борту.

— До свидания, товарищи! — крикнул он, поднимая в прощальном приветствии руку. — Служите так же хорошо, как служили мы! Не щадя своих сил и здоровья!

Солдаты буквально повалились на траву от хохота. Все, даже новобранцы, знали, как ловчил Микторчик два года, чтобы увернуться от службы. Кличка Полковой Шланг говорила о многом даже непосвященному в Сашкины похождения.

Так под общий хохот и шутки Леопард вывез их из части и взял курс на станцию.

Ваня сидел на чемоданчике у заднего борта и смотрел, как исчезают за соснами белые дома военного городка. Вон в том, двухэтажном, с зеленой вывеской Военторга, еще недавно жили в офицерской гостинице Малахов и Хуторчук… Два офицера, вернее, два человека, о которых Ваня вряд ли сможет когда-нибудь забыть.

Рядом с гостиницей, в единственной на весь городок башне-многоэтажке, — подполковник Груздев со своей женой, библиотекарем Светланой Петровной… Сколько интереснейших диспутов по книгам она устраивала! Парни вначале неохотно отзывались на приглашения принять участие, но Светлана Петровна умеет под шутку разговорить любого — после первого же диспута отбоя не было от желающих… Даже недотепа Павлов с его замедленной реакцией на все, кроме еды, высказался однажды, что вот, мол, автор пишет: любовь, любовь… А как отличить настоящую любовь от ненастоящей? Вдруг ошибешься? И всю жизнь потом страдать? И никто над ним не смеялся. Все знали, что Павлов переписывается с одной хорошей девушкой из Калуги, даже фотографиями обменялись, но никак не решит — может ли это считаться настоящей любовью, если они в жизни еще ни разу друг друга не видели?

Леопард подбросило. Ваня схватился за борт, едва удержавшись на своем чемоданчике. Так… знакомые ухабы! Можно сказать — родные. В этом месте шоссе под прямым углом пересекает дорога, проложенная многотонной мостостроительной техникой через лес, к реке. Собственно, дорогой это можно было назвать только летом, да и то если оно жаркое, а весной и осенью даже тяжеленные КрАЗы буксуют, едва выбираясь из грязи.

Зато летом, если грязь высыхала, тянулись к горизонту ребристые гряды, точно спина бесконечного крокодила. Сколько езжено по этим грядам, сколько сбито о них сапог…

Первое время службы Ваня мечтал: если доживет когда-нибудь до светлого дня увольнения в запас — выбежит за КПП и заорет на всю Вселенную: «Братцы-ы! Иаконец-то! Сво-бо-де-ен!» Пусть кто-нибудь попробует только поднять его до солнца и погнать в любую погоду на улицу делать зарядку… Или заставит дневалить, когда все спят!

Если бы ему сказали тогда, что, возвращаясь домой, он будет столько же радоваться, сколько печалиться по оставшимся товарищам, по своему взводу, по всему, чем он жил эти годы, — он бы до слез хохотал над шутником. А скорее всего, обиделся: «Не держи меня за примитива».

Странная штука — жизнь… Что сегодня человеку плохо, завтра может оказаться — в самый раз. Так было с ПТУ, так оказалось и с армией. Интересно было бы заглянуть в будущее: что еще судьба поднесет ему на своей двуединой тарелочке?

Ваня взглянул на ребят. Лозовский и Михеенко сидели спина к спине. Степа задумчиво жевал соломину, а Мишка смотрел в небо. От небесной синевы белки его горячих глаз стали совсем голубыми.

Солдаты примолкли. Почти все обернулись и смотрели в ту сторону, где затерялась в лесу родная часть.

Поезд прибыл на Московский вокзал в половине двенадцатого. По времени поздний вечер, но огни еще не горели. Небо было тихим, розовым — не поймешь, то ли еще закат, то ли уже восход. По Невскому бродили стайки нарядной молодежи. На вокзальных скамейках пассажиры, в ожидании электричек, читали газеты.

Степа возбужденно вертел головой, постигал новое и тут же выкладывал свое мнение по этому поводу:

— Добре вы тут устроились с белыми ночами! Это ж сколько энергии экономите! На добрую ГЭС… Эх, нам бы такое привалило!

— А вам зачем? Чтоб на гулянке не перепутать Машу с Дашей или Олю с Полей?

Мишка подмигнул Ване. Он любил подначивать Степана. Бесхитростный Михеенко начинал догадываться, что его разыгрывают, когда вся рота уже лежала от хохота.

— Тю на тебя! — добродушно сказал Степа. — Одни девки на уме. А наш председатель колхоза, що твой министр. Дай ему белые ночи в хозяйство, так он курей уговорит в две смены нестись, щоб таким, як ты, Лозовский, было с чего яишницу кушать.

Коля и Ваня прыснули от смеха над обескураженным Мишкой. Получил? Оказывается, Степа тоже кое-чему за два года научился. Подшучивая друг над другом, они помогли Микторчику дотащить его сундук до воинской кассы. Сдать его в камеру хранения Сашка отказался наотрез: «Обокрадут», — категорически заявил он. Ребята тут же распрощались с Микторчиком, не испытывая ни радости, ни печали.

Они вышли на площадь. Мишка нервничал.

— Братцы, я пошел на такси. Мать ждет, — сказал он. — Завтра созвонимся. Смотри, Иван, если что не так, давай ребят ко мне. Места хватит.

— Двигай, — сказал Ваня, — до завтра. Пошли, мужики, на автобус. Пока очередь на мотор подойдет, мы дома будем.

Еще в полку Ваня уговорил Колю и Степана хоть несколько дней погостить у него. Коля принял приглашение сразу, не колеблясь: удобно не удобно. Он был человеком прямым и считал, раз человек приглашает, значит, знает, что делает. А Степу пришлось уговаривать. Сам щедрый, открытый, всегда готовый ринуться на помощь или разделить последний кусок, он до дикости стеснялся незнакомых людей и больше всего боялся причинить ненароком кому-нибудь неудобство.

— Ни, Иване, спасибо тебе, но я уж лучше другим разом прииду до Ленинграда.

— Зачем другим? Отсюда до Питера ближе, чем от твоей Яблоневки, что аж за Черниговом.

Степа вздыхал. Очень ему не хотелось обижать друга отказом, да и самого тянуло в Ленинград.

— Так-то воно так… Да ты сам казав, что тетка твоя нездорова людына. А мы ввалимся аж у трех — прибирай за нами. Ни, Иване, не хорошо ты придумав.

— А мы дневального назначим посуду мыть и в комнатах прибирать. Да еще на кухню в помощь тете Маше. Твоя мать, наверное, сама белье стирает?

— Та сама. Кто ж за нее стирать будет?

— Ну, вот видишь? А у нас прачечная. Тетке никаких забот. Но зато, Степа, мы с тобой в Эрмитаж сходим…

Этот довод сразил Степу. Но Ваня был уверен, не уговори он Михеенко остановиться у них, целеустремленный Степан, тайком от него и Мишки, ночевал бы на вокзале, но не уехал домой, пока «своими очами» не увидел «отот маятник, який сам по себе качается», «отых коней, яки стоять дыбки и не падають» и «отот Эрмитаж с такими гарными картинами, що весь мир приезжает на них посмотреть». Вот такую программу наметил себе Степан еще на первом году службы. А вся рота знала, что не было еще такой программы, которую Степан наметил бы для себя и не выполнил.

На привокзальной площади было просторно, но когда они вышли из автобуса на Большой Зелениной, Ване, после двухлетней жизни в лесу на вольном воздухе, показалось, что он попал в каменный мешок. Словно город за эти годы стал тесен ему в плечах.

Видимо, такое же ощущение появилось и у ребят. Они замолчали и подтянулись ближе к Ване. Он представил себе, как они выглядят со стороны, — получалось ничего. Есть на что посмотреть: три бравых солдата в парадной форме, с аккуратными чемоданчиками в левой руке, в начищенных до зеркального блеска ботинках, идут в шеренгу по улице — только что искры не высекают каблуками из диабаза… И крепко пожалел, что никого не предупредил о своем приезде, — так захотелось вдруг, чтобы увидели его сейчас и комиссар, и Настя, и Сергей… Через несколько минут он навсегда снимет форму, тетя Маша, аккуратно завернув ее в простыню, спрячет в шкаф, и никто из них так никогда и не увидит, какой великолепный солдат из него получился…

Надо было дать телеграмму… Да и тетя Маша станет нервничать, что ничего не приготовила к его приезду, тем более что он явится не один. Это-то как раз и не важно. У них принято приводить в дом всех, кого считаешь нужным, не спрашивая разрешения. И тем, кого ты привел, в доме всегда будут рады. А иначе, какой же это твой дом? Впрочем, хватит переживаний, сказал себе Ваня, у тети Маши всегда найдется чем накормить трех голодных парней. Точнее, солдат. Главное — он дома!

— Ну и хоромина у тебя, Иване! — Степа в удивлении остановился посреди первого двора. — Это ж чистая фортеция! И богато народу в ней скрывается?

— Понятия не имею.

— Як это — не имеешь? — поразился Степан. — Та я у себя в колхозе усих до одного знаю. Это ж надо — в одном доме и не знаешь. Как же вы так живете?

Ваня усмехнулся Степиной наивности.

— В этой хоромине людей на пять твоих колхозов наберется.

Дом и в самом деле напоминал могучую четырехугольную крепость, разделенную внутри флигелем на два двора. Четыре длинных, как тоннели в горах, арки — две под флигелем и по одной с фронта и тыла крепости — прошивали массив насквозь, и машины разъезжали по дворам, как по улицам. Фасад крепости был разукрашен орнаментом из голубой и бордовой керамики, а тыльная сторона выходила на пустырь, за которым до самого горизонта тянулись красные корпуса заводов, заводиков, и яростно, днем и ночью, дымили трубы, словно воткнутые в землю гигантские сигары.

Степан критически осмотрел выщербленные ступени лестницы, исцарапанные драматическими словами стенки старенького лифта.

— Ни, я так жить не хочу, — со вздохом заключил он. — Оно ж и видно, что каждый тут у вас сам по себе… У нас, хлопцы, если с кем беда — всем миром помогаем, а у вас як же, если в одном доме живете и друг дружку не знаете?

— У каждого на работе есть коллектив, друзья, — несколько раздраженно ответил Ваня, не понимая, почему Степан прицепился к их привычной городской разобщенности?

— Так то на работе… А до дому прийшли и как в нору спрятались? Тяжко мне, Иване, среди вашего камня. Я, мабуть, завтра до Эрмитажу схожу и сразу домой подамся… На волю хочу. У нас выйдешь в поле, а в грудях аж гудит от воздуха! А шо, хлопцы, поихалы со мной?

Коля ласково похлопал затосковавшего Степана по мощному плечу.

— Погоди, друг. Мы еще сюда не приехали, а ты уезжать наладился. Несерьезно, Степа. Да и не красиво чужой дом хаять, не по-товарищески.

Степа смутился. Лицо его стало багровым.

— Не серчай, Иване… Что-то у меня мозги помутились.

Ваня кивнул ему, вытащил из кармана ключи, но передумал и позвонил.

За дверью послышались быстрые шаги, затем тихий голос:

— Кто там?

Ваня оглянулся на ребят, подмигнул и хотел было лихо отбарабанить заготовленную фразу: «Отставной солдат Иван Белосельский со товарищи!», но этот тихий голос за дверью мгновенно вышиб из памяти бравую заготовку. Он задергал в нетерпении ручку и закричал:

— Тетя Маша, это я! Я приехал!

Мария Кирилловна ойкнула, покрутила замок и закричала нервным, паническим голосом:

— Борька! Иди скорее! Там Ваня! Ваня приехал! Я же говорила тебе, говорила!

Из глубины квартиры послышался неторопливый бас Бориса Ивановича:

— Так открой дверь!

— Я не могу, Борька!.. Руки не слушаются…

Коля со Степаном удивленно переглянулись. Дверь наконец распахнулась. Мария Кирилловна нырнула под рукой мужа и повисла на Ване, смеясь и плача.

— Наконец-то! Мальчик мой! А я весь день, как чувствовала, места себе не находила… Все ждала, ждала…

Ваня обнял тетку, прижался щекой к ее мягким, пахнущим ромашкой волосам и прикрыл глаза, не в силах совладать с охватившим его блаженством. Дома! Пока ехал — не верилось. А теперь — все! Дома!

— Ну, что ты, тетя Маша… Вот он я, живой и здоровый.

Борис Иванович согласно пробасил:

— Что здоровый, то здоровый. Меня перерос! А еще, говорят, в армии неважно кормят. Посмотри-ка, Маша, на этого солдата, на нашего бедного мальчика: щеки из-за спины видно!

Борис Иванович взял жену за плечи, оторвал от Ивана и сунул ей носовой платок. Она вытерла глаза и сказала в нос:

— Из-за спины… Худой как щепка! Проходите, мальчики, не обращайте на меня внимания. Это я от радости, что дождалась. Представляешь, Ванечка, что бы со мною было, если бы ты сегодня не приехал?

— Но откуда, тетя Маша? Я специально не сообщал, чтобы ты заранее не волновалась.

— Сама не знаю. А вот знала, и все! — Она засмеялась и, торжествуя, постучала сухим кулачком по выпуклому животу Бориса Ивановича. — А ты не верил! Жалко, пари не заключили, а то бы я выиграла!

В неярком свете матового светильника над входной дверью Мария Кирилловна, в белых узких брюках из плащевой ткани и легкой ситцевой кофточке, выглядела совершенным подростком. Но Ваня видел, как припухли у нее глаза, видно, сердце сдает. Тетка была перевозбуждена, и Ваня испугался, что это может кончиться нервным срывом. Он поспешно прибег к верному средству, которое безотказно приводило Марию Кирилловну в норму:

— Тетя Маша, мы жутко голодны. Покорми нас, пожалуйста.

— Да ты что, Иване… — дернулся было Степа, но Ваня глянул на него так, что Степан замолчал в растерянности.

— Что же вы молчали?! У меня все готово, я сейчас, сейчас… и даже индейка еще теплая!

— Да, да, — оживленно подхватил Борис Иванович. — Иван, веди товарищей к себе, а мы с Машей накроем стол… Да покажи ребятам архитектурные особенности квартиры, чтобы они чувствовали себя свободно.

Ваня повел ребят к себе. Проходя через гостиную, парни увидели на стене большую картину, написанную маслом в современной манере — большими мазками. На картине, раздвинув цветущие ветки шиповника, смеялась, подставив румяное лицо солнцу, беленькая девушка в красном сарафане.

Степан замер возле картины, держа в одной руке чемоданчик, а в другой ремень. Коля остановился возле двери в Ванину комнату и смотрел оттуда.

— Иване, це картина чи портрет?

— Портрет.

— А хто это? Из старины?

— Нет, Степа. Это моя сестра…

Коля поставил чемоданчик на пол и подошел ближе.

— Какое хорошее лицо. Счастливое… Где она? Ты никогда не говорил, что у тебя есть сестра.

Ваня подошел к двери и плотно прикрыл ее, опасаясь, что Мария Кирилловна может услышать.

— Двоюродная. Это дочка дяди Бори… Она погибла пять лет назад. Проходила студенческую практику на заводе, а там произошел взрыв… Тетя Маша раньше преподавала географию в школе, но после этого не смогла в школе работать. С мальчишками еще куда ни шло, а девочек увидит, начинает плакать и заговариваться…

— Понятно. — Коля еще раз взглянул на портрет. — Знаешь, Иван, тебе не стоило нас приглашать.

— Тот ж и я казав, — подхватил опечаленный Степа, — больна людына, а ты ей из армии такое беспокойство притащил. Давай, Микола, до Мишки перебираться.

— Подождите, мужики, вы же ничего не поняли! Для тети Маши люди, забота — самое лучшее лекарство. Вы что, не видели, как она сразу ожила, когда я есть попросил?

В комнату вошел Борис Иванович с огромным блюдом в руках, на котором лежали куски тушеной индейки. Следом за ним вошла оживленная, раскрасневшаяся Мария Кирилловна со стопкой тарелок.

— Мальчики, к столу! — весело скомандовала она. — Что я вижу — вы еще не переоделись? Ну-ка быстро! Индейка остынет и будет невкусной. Борька, принеси из кухни салат и салфетки. Слышал? Салфетки не забудь, да и хлеб!

Поздней ночью, когда Коля и Степан уже крепко спали в Ваниной комнате — один на раскладушке, а другой на кровати — себе Ваня постелил на диване в гостиной, — Борис Иванович позвал его на кухню. Сам заварил крепкий чай, достал конфеты, печенье и предложил:

— Поговорим? Или устал? Тогда выпьем чайку и спать.

— Давайте поговорим. Если вы не устали, то я тем более.

— Вот и хорошо. Скажи, сынок, какие у тебя планы?

Ваня понял, что ради этого вопроса дядя и затеял это ночное чаепитие. Видимо, что-то беспокоит его. Но что?

— Планы у меня самые мирные, дядя Боря. Работать, естественно. Вот поговорю с комиссаром и определюсь, где и кем.

— А учиться?

— И учиться, конечно. Работать и учиться.

— Где?

Ваня насторожился. Еще в армии, размышляя о своей будущей жизни на гражданке, он не исключал, что родители, вернее, отец — от матери мало что зависело — может потребовать от дяди Бори, чтобы он отправил племянника после армии домой. И вряд ли дядя Боря будет противиться. Слишком высок и непререкаем для него авторитет старшего брата.

Ваня же твердо решил не возвращаться. Даже если дядя Боря, по настоянию отца, откажет ему в квартире, он верил, что с помощью комиссара устроится в общежитии при заводе. Что ему делать в Москве? Конечно, Ваня любил мать, уважал отца, но… в самое трудное время отец сам отказался от него. Ну, если не совсем, то почти… И сам. Не отец, а комиссар, Настя, дядя Боря, тетя Маша, Сергей были рядом, когда он запутался в собственных поступках и готов был объявить войну всему миру…

Нет, в Москве ему определенно делать нечего. Все его друзья в Ленинграде. И его настоящий дом тоже в Ленинграде.

— Что значит: где? — спросил Ваня. — Имеется в виду институт или место жительства?

Борис Иванович насупился, встал, подошел к раскрытому окну и повернулся к Ване спиной. Стоял, потирая ладонью грудь под расстегнутой пижамой, словно у него болело сердце, и молчал. Ваня видел, что дяде трудно говорить, но тоже молчал, не желая облегчать ему задачу. Да и разбирало зло: снова что-то там решили за его спиной…

— Видишь ли, сынок… Как бы тебе это объяснить? — осторожно начал Борис Иванович, но не выдержал, повернулся к Ване и рубанул прямо: — Георгий настаивает на твоем возвращении домой! Вот какой камуфляж…

— Настаивает? Прекрасно. А вы?

— Что я? Он твой отец… Он любит тебя.

— Да что вы?! Неужели?!

Борис Иванович рассердился:

— Не балагань!

— Извините, дядя Боря. Не буду. Помните, когда я однажды ругал последними словами «Зенит» за проигрыш, вы сказали мне: «Прекрати. Надо любить свою команду не только тогда, когда она выигрывает, но и когда проигрывает». Помните?

— Помню. Какое это имеет отношение?

— Прямое. Когда я проигрывал, где была любовь отца? Ведь то, что я попал к комиссару — дело случая… Мог бы и не вытащить счастливый билет, что бы со мной тогда было?

Борис Иванович плеснул в стакан заварки из маленького фарфорового чайника и поспешно хлебнул.

— А ты злопамятный, — ошеломленно сказал он.

Ваня досадливо поморщился. Здрасте, приехали…

— Ошибаетесь. Отец не сделал мне зла. Напротив, я, скорее, ему благодарен… Но мой дом теперь здесь. И если вы не против…

— Ты с ума сошел! — перебил его Борис Иванович. — Я против? И я, и Маша были бы только счастливы… Но я обещал Георгию, вот какой камуфляж. Обещал.

— Ну что ж, прекрасно. По крайней мере, объяснились. Как только устроюсь, перееду в общежитие.

Ему не хотелось обижать дядю Борю, но как иначе дать им всем понять, что отныне и навсегда он никому не позволит решать за себя?

Борис Иванович поперхнулся чаем. Полное лицо и шея стали багровыми.

— Стыдно! — крикнул он и двинул чашку от себя так, что она упала со стола. — Стыдно! Стыдно! Ты… Мы… Общежитие! Мальчишка! Наглец! Тетка о нем все глаза выплакала… В общежитие! Я тебе покажу общежитие!

Ваня молча взял совок, веник, смел осколки и выбросил их в ведро. Взрыв дяди ошеломил его и устыдил. Надо было как-то помягче, с раскаянием подумал он и сказал тихо:

— Не сердитесь, дядя Боря. Я не хотел вас обидеть. Но… вы же сами сказали, что обещали отцу…

— Что я ему обещал? — снова вспылил Борис Иванович. — Я ему обещал поговорить с тобой. И поговорил. И хватит. Никуда ты не поедешь, понятно? Я запрещаю тебе, понятно?

— Понятно, дядя Боря, — покорно сказал Ваня, еле сдерживая улыбку.

— Здесь будешь жить, сколько захочешь! Хоть до второго пришествия! А женишься — жену веди, детей, понятно?

— Понятно, дядя Боря.

— И все! И больше никаких разговоров на эту тему!

— Никаких, дядя Боря.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Да ну тебя! — сказал Борис Иванович. — Ты хоть когда-нибудь бываешь серьезным?

— Иногда. Сейчас, например.

— Значит, работать и учиться?

— Только так.

— А если только учиться? Нужды в твоем заработке нет.

— Почему же, дядя Боря? Я ведь уже бреюсь. Надо же хоть на бритвы самому зарабатывать.