Виктор Львович проснулся, когда домой начали возвращаться соседи. Он взглянул на часы: восемнадцать пятнадцать. Ничего себе, четыре часа проспал. И нога вроде меньше болит. Неужели вазелин помог? Видно, недаром отец все ушибы так лечил.

Первыми появились Журавлевы — мать и сын. Они жили в бывшей комнате Потаповны. Механик автобазы, незаметный, робкий человек, неожиданно вырвался из-под ярма и исчез в неизвестном направлении.

Потаповна горевала недолго. Даже оставшись без средств, не пошла работать. Когда все, что можно было из дома продать и проесть, было продано, Потаповна повязала цветастый шелковый платок с кистями, единственную вещь, с которой она не смогла расстаться, и отбыла на родину, в колхоз имени Парижской коммуны, что под Новочеркасском… Но имя ее осталось в доме навсегда. Даже те, кто поселился в доме после отъезда Потаповны, быстро приучались называть людей, живущих одним днем, без царя в голове: Потаповна или Потапович…

Мама Журавлева, маленькая строгая женщина, преподавала зоологию в школе, а ее вихрастый, светлоглазый сын Митя в этом году закончил первый класс и через несколько дней уедет на две смены в пионерский лагерь. Первый раз в жизни. И ждет этот день с нетерпением, потому что в пионерский лагерь ездят даже большие ребята. А пока Митя ходил с мамой на работу.

Митя тихонько поскреб пальцем дверь:

— Дядя Витя, можно к вам?

— Митя, — строго сказала мама, — там никого нет. Ты же хорошо знаешь, что дядя Витя на работе.

И нет… Я же слышу — он там дышит…

Виктор Львович удивленно хмыкнул. Ну и слух у парнишки!

— Заходи, заходи, Дмитрий!

Митя торжествующе влетел в комнату и изумленно уставился на больную ногу.

— Ой, что это с ней?

— Простудилась.

— А зачем вы ее полотенцем закутали?

— Чтобы не кашляла.

Митя недоверчиво покрутил головой и засмеялся:

— Я знаю, это вы шутите… Вы, наверное, со своими ребятами в футбол играли, спорим? Я тоже один раз в футбол играл, только большие ребята у нас мяч забрали и сами стали играть. Дядя Витя, угадайте, где мы с мамой были?

— В Африке?

— Ну да, Африка же далёко. В кино! Там один царь был, Петр Первый, у него еще усы, как у кота, и сапоги такие же… Он всех, всех победил! Что ли, он самый сильный был, да?

— Он не один был. У него армия была, и другие люди ему помогали.

— Да я знаю, знаю, — нетерпеливо перебил Митя, — у русских были пушки, а у немцев шведы. Русские ка-ак дадут из всех пушек, и все! Пусть еще только попробуют, правда? Дядя Витя, а ракеты у него были?

— Не было. Тогда ракет еще не было.

— Как это не было? Ракеты всегда были!

— Это для тебя, Митя, они, к сожалению, всегда были.

— Митя, иди обедать, — строго сказала за дверью мама Журавлева. — И не забудь вымыть руки.

И тут в комнату влетела баба Фиса с поварешкой и в новом красном фартуке с кружевными белыми оборками. Маленькая, шустрая, с острым носиком и быстрыми темными глазками, будто куница из бескрайних лесов Коми. Оттуда и привез ее в Ленинград после войны демобилизованный старшина Николай Савельевич, ныне слесарь-ремонтник Савельич со Станкостроительного.

Вообще-то она была Анфисой Петровной, но уже много лет дети, внуки, соседи, знакомые — да и она сама, когда говорит о себе, — зовут ее бабой Фисой. Все, кроме Савельича. У него для жены множество имен: Роза, Фиалка, Таракан, Петя, Вася…

— Витек, ты дома никак? — быстро и встревоженно заговорила баба Фиса. — Ой, да что же это с тобой? Ногу сломал? Нет? А и ладно, и хорошо. Сейчас я тебя покормлю. От сытого желудка болезни завсе убегают, это еще моя бабка говаривала.

Виктор Львович с улыбкой слушал возбужденную новой заботой бабу Фису. В юности она раздражала его крикливым голосом, бесцеремонностью, с которой влезала в чужие дела. Верила, все, кто живет в квартире, родные люди и поэтому у них не должно быть ничего отдельного от нее. С годами он попривык, а теперь не представлял ни квартиры, ни своей жизни без бабы Фисы. Вот уж кого не надо звать на помощь, когда плохо, — сама прибежит.

— Роза! — крикнул из кухни Савельич. — Иди сюда, где ты?

— Да иду, иду, — повернувшись к приоткрытой двери, закричала баба Фиса. Поправила крашенные хной густые короткие волосы и степенно двинулась к двери, но с полпути вернулась, наклонилась к Виктору Львовичу и зашептала: — Обидел меня старик, Витек, ой как обидел! Я себе на похороны триста рублей скопила, а он отобрал их и проигрыватель с пластинками купил… «Музыку, говорит, слушай, Таракан. Нечего про смерть раньше времени думать». А? Ты где-нито видал такое? Я ему говорю: «Ты что это, старик, удумал? Кто меня теперь похоронит?» А он, веришь ли, смеется… «Похоронят, говорит, не боись. Где ты видала, чтобы на улице непохороненные валялись?» Об нем-то завод позаботится, а обо мне кто, если я тунеядка? Сам ничего не скопил и мне не дает…

Виктор Львович погладил ее по острому плечу.

— Ну какая же вы тунеядка? Четверых детей вырастили.

Баба Фиса в сомнении покачала головой, пригорюнилась.

— Четверых-то четверых, да где они? Выросли и разлетелись по свету мои орлята… От младшенького, Сашеньки, письмо получили. В Афганистане он, ротой командует…

Дверь распахнулась во всю ширь, и на пороге, широко расставив толстые кривоватые ноги, утвердился Савельич.

— Ага, вот ты где, Таракан! А я по всей квартире ищу…

Баба Фиса укоризненно поджала губы и удалилась гордой походкой.

— Виктор, а ты чего дома? Никак болеешь? Что с тобой?

— Колено зашиб.

— Ерунда! Пройдет. Ходить можешь?

— Да ты что, старый, опять дикуешь? Человек едва не помирает, а он «ходить можешь?» — передразнила баба Фиса из кухни и возмущенно загремела кастрюлями.

Савельич уселся в деревянное самодельное отцовское кресло возле письменного стола и закричал:

— Роза! Кати столик сюда! Мы с Виктором тут обедать будем! И грибков достань, да не груздей, а беленьких!

Савельич пододвинул кресло к тахте и раскинулся с удобством, расставив ноги и бросив на подлокотники крепкие жилистые руки, поросшие густым седым волосом. Не руки — рабочие рычаги, наделенные неимоверной, не стариковской силой и ловкостью. Виктор Львович верил, что нет на свете механизма, который не подчинился бы этим рукам.

Савельич с детства был для Виктора Львовича первым человеком после отца. К сожалению, им редко удавалось посидеть вместе, поговорить на разные темы. Виктор Львович приходил домой поздно, а Савельич всю жизнь ложился спать в десять, чтобы попасть утром в цех за час до смены и успеть проверить станки, а то и проделать мелкий ремонт. Недаром, когда Савельич заболевал, начальник цеха чуть ли не сам бегал по аптекам за лекарствами для старого слесаря.

— Мать скоро приедет? — спросил Савельич, любовно глядя на Виктора Львовича маленькими голубыми глазками. Они светились ясным светом из-под седых бровей на красном, в задубелых морщинах лице.

Виктор Львович невольно глянул на плотно закрытую дверь в комнату матери и вздохнул. Пусто без нее, тоскливо, а приедет — снова начнется бесконечный разговор: «Ты фантазиями весь в отца, к сожалению. Зачем тебе это несчастное ПТУ? Что ты там потерял?..» И не хочет понять, что не потерял, а нашел.

— Не думаю, что скоро, — сказал он, — ей там нравится. Комнату вместе с двумя женщинами сняла возле самого моря…

В кухне что-то загремело.

— Подружками там обзавелась! — ревниво крикнула баба Фиса.

Савельич засмеялся:

— Вот же слух у моей. Ревнует. Тебе письма, а ей всего одну открыточку… Ну да не беда, была бы здорова. Вывел своих красавцев на практику?

Виктор Львович досадливо поморщился, почесал бороду:

— Вывел, можно сказать. Тягостное это дело, Савельич, до обалдения… Рабочие государству, что характерно, как воздух нужны, а учить некому. Вот такая петрушка…

Савельич согласно покивал:

— Наша профессия, Витенька, самая нужная. А многие этого не понимают, точно тебе говорю. Вот сейчас роботы в моду вошли. И в газетах о них, и по телевизору… Ничего не скажу, нужное дело, прогресс… Но вот в чем закавыка, сынок, если досконально обмозговать: любую другую профессию… ну, скажем, токаря, долбежника, фрезеровщика, они заменят, но не нашу. Нашу, Виктор, никогда. Точно тебе говорю! Я тебе больше того скажу: мы, слесаря, еще этих самых роботов и чинить будем. Никакой прогресс технический без нас, ремонтников, происходить не может. Смотри, сколько умных машин медицинских придумали, а без врача ни шагу. Так вот, мы, слесари-ремонтники, для всяких механизмов, как врачи для людей.

— Это вы правильно сказали.

— А то! Сам много думал об этом. А молодежь к нам не идет. Не идет, и баста! Вопрос — почему? Я тебе скажу, Витенька, не заинтересовывают ее… По телевизору чуть не каждый день про компьютеры объясняют, а что, эти компьютеры, как грибы в лесу растут? Их на тех же станках делают… Наши мужики мне иногда говорят: «Савельич, тебе уже семь десятков стукнуло, тяжело, поди, работать?» Как же не тяжело, если тяжело? Старый я стал, Витенька.

— Старые на лавочках полусогнутые сидят, а вы еще не один станок к жизни вернете. С вашим умением и опытом. Шутка сказать — пятьдесят четыре года на одном заводе!

— Не все пятьдесят четыре, на войну перерыв был.

— Хорошо, пятьдесят — это ведь тоже кое-что. Не всякому по плечу. Может, действительно на пенсию, а, Савельич?

Савельич некоторое время молча и удивленно смотрел на него.

— Да как же я уйду, Виктор? Разве я могу завод бросить? У нас же на весь участок два слесаря и есть. А на соседнем и вовсе один. Я из отпуска неделю назад пришел — восемь станков заломано! Напарник мой бегает от станка к станку, а толку на грош… Сколько раз я говорил начальнику цеха, раз у нас своего ПТУ нету, найди ты мне пару-тройку хороших парнишек, заинтересуй их, а я, пока жив, сделаю из них мастеров.

«Горячо, горячо, — вдруг подумал Виктор Львович. — Вот оно, решение! Как же раньше не подумал о такой возможности? Слишком близко лежало, вот почему… Кто из классиков сказал, что случай — проявление необходимости? Ладно, не важно кто, важно, что сказавший это — умница! Не зашиб бы коленку, не случилось бы этого разговора, а лучшего наставника, чем Савельич, на всем земном шаре не сыскать. Пятерых ему не потянуть, а Димитриева и Быкова в самый раз, что характерно…»

— Значит, пару-тройку хороших парнишек, а, Савельич? Моих красавцев, к примеру, взяли бы к себе на практику?

— Чего ж не взять? — сказал Савельич и, как бы невзначай, добавил: — Если, конечно, с дальним прицелом.

Виктор Львович засмеялся. Каков старик, однако! Ни на грамм интересами своего завода не поступится. Вот кого инспектором по техобучению надо ставить.

— Можно и с дальним. Сдается мне, Савельич, что базовый завод весь этот выпуск не осилит. Бывает, что и на сторону отдаем парнишек.

— И не жалко?

— Государство-то одно, что характерно.

Савельич наклонился к Виктору Львовичу, уперся руками в мощные колени.

— Так ты это всерьез? Смотри, Виктор, я в надежде буду. Когда приведешь? И чтоб головатых, понял? С руками! И чтоб к металлу чутье было.