Ваня проснулся — солнце било в глаза. Он испуганно вскочил: проспал подъем! И, беззвучно смеясь, повалился на диван — все! Кранты! Дома-а!..

В его комнате слышался негромкий храп. «Отсыпаются воины, — подумал Ваня, — и пусть! За всю службу им ни разу не удалось встать позже восьми. Даже в воскресные дни. Интересно, сколько сейчас времени?»

Ваня тихонько собрал постель, вышел на кухню, где слышался приглушенный разговор, и застыл, потрясенный.

Степа в Ваниных тренировочных штанах, достававших ему едва до щиколоток, повязанный вышитым розами льняным фартуком, стоял возле чертежной доски, уложенной плашмя на кухонном столе, и лепил вареники. Было удивительно, как ловко управляются его громадные неуклюжие лапищи с этой почти ювелирной работой.

А Мария Кирилловна сидела к доске боком, раскладывала по раскатанным кружочкам теста творог и с большим интересом слушала рассказ Степы о его ненаглядной Яблоневке…

— А на взгорье баштан… Кавуны у нас, Мария Кирилловна, як поросята с хвостиками. Выставили свои полосатые боки на солнышко и хрюкають…

— Не может быть!

— Це значить, что хтось уже той кавун разрезал, а вин, як взрежешь, трещить, ровно хрюкает…

Мария Кирилловна рассмеялась:

— Да вы поэт, Степан.

— Ни, я хлебороб, — возразил со скромным достоинством Степа. — А пид горою, Мария Кирилловна, пруд — ставок по-нашему. У том ставу карпов… как галушек в тарелке, нема куды ложку сунуть. Вот приидете до нас, сами увидите. За одно ручаюсь: вздохнете нашего воздуха — уезжать не захочете!

— О! Какая вкусная картина! — воскликнул Ваня.

Степан обернулся к нему, сияя выпачканным в муке конопатым лицом.

— Из кухонного жанру точно, Иване? Я такие картинки уже бачив в музее. На одной виноград, та лимоны ну, як живые. Ото ж мастер малював — золотые руки.

— Такие картины называются натюрмортами. В переводе: мертвая натура, — тоном музейного экскурсовода сказал Ваня.

Степа возмутился.

— Ты шо несешь, Иване? Разве ж фрукты та растения мертвые? Какой дурень то выдумал? — Он повернулся к Марии Кирилловне. — У нас в селе есть мужик… Знаете, Марья Кирилловна, есть такие люди, як уксус… Все ему плохо: холодно — не ладно, жарко — не хорошо. У собаки хвост мешает, у яблоньки ветки, а если в хлев зайдет, когда бабы коров доят, не поверите, молоко в подойниках скисает… Для такой людыны природа мертвая и есть. А ты, Иване, кого попадя не слухай.

Мария Кирилловна слушала его, ласково улыбаясь и кивая согласно. Ваня подивился, когда тетка успела приручить Степана? Вчера за ужином он молчал, как глухонемой, только мычал благодарно и краснел, когда тетка подкладывала в его тарелку то кусок индейки, то салат. Приглашая Степана, Ваня был уверен, что тетя Маша сумеет побороть Степину застенчивость, но чтобы так молниеносно… Даже Малахову потребовалась на это не одна неделя. Ай да тетя Маша! Как жаль, что она не может работать в школе.

— Нет, это ж надо такое сказать — фрукты та растения мертвые, — продолжал возмущаться Степа. — А почему тогда у одной хозяйки цветы с весны до осени цветут, хоть она, бывает, и полить их забудет, а другая все по науке старается, а не растут, и все тут!

— Почему, как вы думаете? — спросила Мария Кирилловна.

— А не полюбили цветы ее, ось почему. Не ласкова, значит, с ними. Моя мамо со всеми растениями разговаривает, як с дитями, так у нее, что в поле, что на огороде таки урожаи, что агроном за голову хватается. Якими такими, спрашивает, вы удобрениями пользуетесь, Матрена Афанасьевна? А мамо смеются: словом да руками… Камень и тот, сдается мне, живой… У нас в степу курган есть. Я, бывало, лягу да слухаю. Бормочет что-то там, внутри, сказать хочет. Он же, этот курган, скильки веков стоить, чего только не бачив! Жалко, мы слухать не навчились… Вы согласные, Мария Кирилловна?

— Конечно, Степан. Я тоже иногда об этом думаю. Живая и мертвая природа — это формальное разделение, а по существу… Правда, правда, Ванюша, не усмехайся! И вообще, что ты здесь делаешь? Иди умывайся, буди Николая. Как вы считаете, Степан, мы скоро сможем накормить их завтраком?

Степан поднял крышку и заглянул в кастрюлю.

— Вода закипает, — объявил он. — Иване, а ну давай в темпе! Ишь, разоспались на воле! Ты поулыбайся тут нам — живо на зарядку выгоню!

Ваня сыграл испуг и ретировался. Степан слов на ветер не бросает, с него станется и на зарядку погнать. Вот только куда? Это соображение его успокоило, и он направился к себе в комнату поднимать Колю. Но Николай, оказывается, уже проснулся сам и отжимался на прикроватном коврике. Ваня не стал ему мешать, чтобы не быть вовлеченным в мероприятие. И не только поэтому. Ему не терпелось позвонить Насте. Ведь она не знает, что он приехал. Этой весной им наконец поставили телефон. Как говорят: не было счастья, да несчастье помогло: Настин дед был инвалидом войны.

Последний раз Ваня видел Настю летом прошлого года. Она ехала в отпуск в деревню, где ждала ее мать, и по дороге завернула в полк. Когда Ваня прибежал к проходной из клуба, где они с Колей писали лозунги к проведению конкурса по специальностям между ротами, там уже собралась толпа парней. Каждому хотелось посмотреть на девушку Белосельского.

Настя стояла в открытой двери проходной, как в темной раме. Русые волосы, собранные на затылке в громадный пучок, золотились на солнце, лицо розовело от смущения — не привыкла, чтобы на нее так откровенно глазели. Белое открытое платье в красный горошек было туго перетянуто по талии длинным пояском. Темные, янтарные глаза под невидными бровями светились приязнью ко всему на свете. Она улыбалась солдатам, стараясь издали увидеть бегущего к ней Ивана.

Ваня схватил Настю за руки, позабыв от радости поздороваться. Стоял и смотрел в ее сияющие глаза. Солдаты нехотя разошлись. Только Сашка Микторчик какое-то время крутился возле проходной, принимая бравые позы, пока Степа Михеенко, схватив Сашку за шиворот мощной лапой, не увлек его в казарму.

Потом, с разрешения дежурного офицера, Ваня вышел за территорию части и они бродили по лесу. Настя неожиданно стала до странности тихой, через силу смеялась Ваниным шуткам. На глазах у нее то и дело вскипали слезы. Конечно, Ваня был наслышан от ребят, да и в книгах читал о неожиданных перепадах настроения у девчонок, но Настя никогда не была капризной. У Вани даже создалось впечатление, что приехала она не повидаться с ним, а попрощаться. Тем более что на вопросы, что с нею, не случилось ли чего-нибудь дома, Настя качала отрицательно головой и молчала. И только на станции, перед приходом поезда, она набралась храбрости и сказала, что к ней сватается далекий родственник, очень хороший человек, главный механик какой-то фабрики. Начальство его ценит и обещает ему в будущем году квартиру…

— Та-ак… — только и сказал Ваня.

Он был огорошен не столько новостью, сколько перечнем достоинств новоявленного соперника. И покорным тоном, каким Настя все это перечисляла. «Громы планетные!» — в смятении подумал он, да какое все это имеет отношение к Насте, к нему? О чем она говорит? Целый день молчала и высказала все это в последнюю минуту… Зачем? Вызвать ревность? Но это недостойно ни Насти, ни их отношений… Как же она могла?!

— Ну и что ты решила? — спросил наконец Ваня, с трудом подавив желание повернуться и уйти, настолько он был оскорблен.

— Не знаю. Мама настаивает…

— Маму надо слушать, — со злостью сказал Ваня.

Настя заплакала:

— Почему ты со мной так говоришь?

И тут Ваню прорвало:

— А зачем ты рассказала мне все это? Облегчить мою солдатскую службу? Или приехала посоветоваться со мной, как с близким человеком? Или тебе просто надоело ждать и ты решила устроить свою жизнь? Так ведь теперь принято: потеплее и подороже…

Настя ткнулась мокрым лицом ему в китель и заговорила, давясь слезами:

— Ванечка, я тебя прошу… Прости меня… Я устала. Мама все время говорит, говорит… У меня уже в ушах звенит… Она же обо мне думает, ты пойми… Хочет, чтобы я была счастливая… Я… Я… Мне не надо было тебе рассказывать… Я думала, ты все поймешь, а ты… Не надо так, Ванечка.

У Вани перехватило дыхание: «Здравствуй, Аленушка, это я, твой братец Иванушка»… Ему хотелось погладить Настю по голове, но он продолжал стоять, точно по команде «смирно».

— А как надо?

— Я не знаю, — прошептала Настя, не поднимая головы.

— Зато я знаю. Проще надо. Как амеба. Подвернулся удобный случай — лови. А я не очень хороший человек. И не главный механик. И квартиру мне никто не обещает… Твоя мама права по всем статьям.

В это время подошел поезд. Настя обняла Ваню, чмокнула его в щеку и поднялась в вагон.

— Не говори глупостей! — крикнула она. — Я напишу тебе!

Ваня долго смотрел вслед поезду, потом медленно побрел проселочной дорогой в часть. Хотелось подольше побыть одному. Почему, почему Настя рассказала ему о сватовстве? Хотела подготовить или сработала многолетняя привычка ничего не скрывать друг от друга? И эти слезы… В наше время насильно замуж не отдают. А может, это просто девичья хитрость, чтобы проверить отношение к себе? Нет, на Настю это непохоже, она абсолютно не умеет хитрить, даже когда нужно было для спасения от придирок Брониславы. Что же с нею произошло за время разлуки? Что-то же произошло, только он не смог увидеть и понять это…

Ваня мучился этими размышлениями долго, пока от Насти не пришло письмо. В письме было всего понемногу: как отдыхала, сколько они с матерью собрали и замариновали белых грибов, как ее встретили на работе, какие книги она купила и что из них успела уже прочесть… И даже засушенный цветок иван-да-марьи был трогательно вложен между страницами письма, но о механике ни слова… Ваня понемногу успокоился. Нельзя же каждое лыко в строку? И ругал себя за жестокость: Настя приехала к нему за поддержкой, ей было трудно, а он не понял. Комиссар говорил, что одна из главных черт настоящих мужчин — великодушие. А он не смог удержаться на мужской высоте. Это было неприятно и кололо душу. И все же остался в его душе след от того тяжкого разговора на платформе: нет больше сестрицы Аленушки и, пожалуй, исчез в небытие братец Иванушка… Жизнь повернула на другой виток, каким он будет — увидим.

К телефону подошла Настина мать. Меньше всего Ване хотелось говорить с нею, но выхода не было.

— Здравствуйте, Надежда Егоровна, нельзя ли попросить Настю?

— А кто это?

Ваня замялся. Он знал, что Надежда Егоровна раньше запрещала Насте дружить с пэтэушником, а сейчас, после истории с неудачным сватовством, вряд ли она будет рада солдату, пусть и бывшему.

— Видите ли… Это я, Иван. Вернулся из армии.

— Ваня? — неожиданно обрадовалась Надежда Егоровна. — Вернулся? А мы с Настенькой так ждали тебя, так ждали… Она будет на той неделе.

— Значит, ее нет? — тупо спросил Ваня.

— А я об чем тебе толкую? Дед у нас приболел. Поехал в деревню к родственникам и заболел там. Настя за свой счет недельку взяла, а потом я пойду в отпуск и сменю ее… Да ты не переживай, не переживай! Два года не виделись, и то ничего.

— Да, да, вы правы… Извините, пожалуйста.

Ваня положил трубку. Значит, она не знает, что Настя заезжала в полк? Интересно… Раньше у Насти не было секретов от матери. Нет, но какая непруха! Хотя сам виноват. Надо было сообщить о дне приезда. Впрочем, что это меняет? Если дед заболел, Настя все равно бы поехала, тут уж ничего не попишешь. Придется набраться терпения… А пока позвонить Сергею, вдруг он еще дома. Сергей оказался дома.

— Привет надежде отечественной промышленности, — сказал Ваня, — не узнаешь?

— Иван? Ваня, ты приехал? Сегодня?

— Вчера.

— Как вчера? И не позвонил, не зашел?

В голосе Сергея зазвучала обида. Ваня улыбнулся:

— Успокойся. Не вчера, а ночью. Как ты жив, Серега? Как Маруся?

— У нее все в порядке, — спокойно ответил Сергей. Пожалуй, слишком спокойно, отметил про себя Ваня и перевел разговор в другое русло.

— Я не надеялся застать тебя дома. У вас что, каникулы?

Сергей замялся:

— Понимаешь… тут такое дело…

— Серьезное?

— Очень.

По упавшему голосу и заминкам Ваня почувствовал, как угнетен Сергей, и встревожился.

— Можешь по телефону выложить или нужен личный контакт?

— Личный. Ты когда приедешь?

— Подожди, дай сообразить…

День был расписан плотно: после завтрака встреча с Лозовским на Дворцовой, затем поход в Эрмитаж. После Эрмитажа они пойдут к Исаакию, чтобы Степа увидел наконец своими глазами «отот маятник…», который не дает ему покоя «аж с шостого классу». А вечером они собрались к комиссару. Ваня давно обещал друзьям познакомить их со своим мастером. Да, но у Сергея беда… Интересно, знает ли об этом комиссар? Если знает, то не так страшно, а если нет? И этот юный товарищ самостоятельно ломает дрова? Нет, откладывать встречу нельзя.

— Сергей, сиди дома и жди меня. Я скоро.

— Хорошо, — сказал Сергей, — я только Вальтеру позвоню.

— Ага, так вы вдвоем раскручиваете ситуацию?

— Ну…

Дела… Эти сиамские близнецы вдвоем — страшная сила! Кажется, он приехал вовремя.

За завтраком. Ваня объявил:

— Братцы, у меня срочное дело. Придется вам повышать культурный уровень без меня. А вечером, как договорились.

— Не понял, — сказал Коля. — Мы же расписывали день вчера, а ты ничего не упоминал о делах.

— Я же сказал: срочное.

Степан промычал что-то гневное. Рот его был набит варениками, поэтому, лишенный возможности выразить свои чувства словами, он, тайком от Марии Кирилловны, показал Ване из-под стола кулак.

А Мария Кирилловна встревожилась:

— Случилось что-нибудь, Ванечка? С Настенькой?

— Нет, она в отъезде. С Серегой беда, братцы. Я только что звонил ему.

— Мы нужны? — спросил Коля.

А Степан затолкал в рот еще порцию вареников, спешил подкрепиться, вдруг надо будет срочно идти?

Ваня с признательностью посмотрел на друзей. В этом вопросе весь Коля Степанов. Он не умел, да и не любил много говорить. Даже на собраниях. Хотя комсоргу держать речи положено. Выслушает всех, подумает, сдвинув к переносице тонкие темные брови, и скажет два-три слова — в самую точку. Ну, а Степа… О Степе как-то хорошо сказал Малахов: «Михеенко из тех, кто скорее погибнет, чем подведет товарища…» Лучше о человеке не скажешь.

— Спасибо, братцы, только я и сам еще не знаю, в чем там дело. Вечером поговорим. А пока идите, просвещайтесь. Тем более что с вами будет Лозовский. Он Питер лучше меня знает.