Марина Павловна дремала у окна в большой комнате. В любимом вольтеровском кресле, чудом уцелевшем в блокаду, — ни у кого не хватило сил разрубить его на дрова. В этом кресле еще в девятнадцатом веке сиживала ее бабушка. За сто лет кресло несколько раз перетягивали, и оно по-прежнему было глубоким, мягким, с удобным пюпитром на железном подвижном стержне по правую руку. Рядом с креслом стояла на полу корзинка, сплетенная из гибких красноватых ивовых прутьев еще отцом Марины Павловны. В те годы это было, как принято называть нынче, его хобби. В корзине годами лежали клубки разноцветной шерсти и гаруса. На коленях Марины Павловны, ощетинившись спицами, лежал недовязанный с весны шерстяной носок, на пюпитре раскрытая книга.

Это были редкие часы, когда Марина Павловна позволяла себе расслабиться. По дому все сделано. Обед готов. Никаких срочных дел не предвидится. Она садилась в кресло и хотела читала, хотела вязала, но чаще всего в теплую погоду слушала вентилятор.

На шестой этаж со двора, не стесненного домами, звуки города почти не долетали. Марина Павловна выключала радио, и в квартире устанавливалась негородская тишина. Когда город продувал северо-западный ветер, круглый вентилятор под потолком пел разными голосами от колоратуры до крещендо, будто приносил в дом обрывки песен разных стран. При северо-восточном — выл яростно и злобно, точно зверь, упустивший добычу. А при южном — уютно гудел, напоминая Марине Павловне детство. Так гудела голландская печь, щедро накормленная сухими березовыми поленьями.

Когда дрова прогорали, а жаркие угли еще не подернулись сизым пеплом, Марина Павловна и ее старший брат Владислав садились на коврик перед печкой и жарили нанизанные на вязальные спицы кусочки черного хлеба или закапывали в горячую золу картофелины.

Иногда к ним присоединялась мать Анна Сергеевна. И тогда начиналось, как говаривал брат, духовно-гастрономическое пиршество. Владислав щепкой выкатывал из печи обугленные картофелины, Мариша остужала их, перебрасывая с руки на руку, — лица и руки у всех делались черными, а Анна Сергеевна рассказывала смешные случаи из своей гимназической жизни, о гражданской войне.

Однажды Анна Сергеевна проспала урочный час и помчалась в гимназию, надев в спешке разные ботинки: один черный, а другой белый и… в вестибюле попалась на глаза директрисе, которая встречала члена попечительского совета, величавую даму в громадной шляпе с пером.

Узрев Анну в разных ботинках, директриса заледенела и поднесла к глазам лорнет, решив, вероятно, что ей изменили глаза. А величавая дама многозначительно изрекла:

— Теперь вы убедились, дорогая, к чему приводит равенство?

Из рассказов о гражданской войне Мариша с Владиславом больше всего любили почти анекдотический случай. Анну Сергеевну послали в соседнее село, в штаб за медикаментами. На обратном пути Анна Сергеевна заблудилась и попала в незнакомое село, где было много каких-то военных, но кто они, в темноте понять было трудно. Анна Сергеевна подъехала к ближайшей избе и постучала кнутовищем в освещенное окно. Окно распахнулось, и в свете керосиновой лампы возник черноусый красавец, перетянутый портупеей. Вид у него был явно не свой. Анна Сергеевна испугалась и от испуга забыла, как надо спрашивать.

— Месье, — пролепетала она по-французски, — простите, какого цвета ваши войска?

— Зеленого, мадемуазель!

— О! — воскликнула Анна Сергеевна. — Зеленый цвет мне не к лицу!

И, хлестнув коней, вихрем промчалась через село.

Но чаще всего Анна Сергеевна рассказывала, как они с отцом познакомились. Эта история была в семье коронной. Отец и мать столько раз рассказывали ее, что с годами Марине Павловне начало казаться, будто она видела происходившее с родителями собственными глазами.

В мае восемнадцатого года Анне Сергеевне исполнилось семнадцать лет. Она жила на Петроградской стороне, в этом же доме и в этой же квартире, вдвоем с матерью. Отец, горный инженер, погиб в шестнадцатом году, накануне революции, в чине штабс-капитана. Мать болела, а Анна нигде не могла найти работу. Да и что она, вчерашняя гимназистка, умела? Перебивались, продавая оставшиеся вещи и кое-какие украшения.

В тот знаменательный день Анна положила на самое дно сумочки последнюю драгоценность — обручальное кольцо матери — и отправилась пешком на Мальцевский рынок. На извозчика денег не было.

Погода в этот день стояла классическая: чистое небо, яркое солнце, ни ветерка, в парках и садах уже появилась зелень. Анна шла, радуясь весне и поглядывая на себя в уцелевшие кое-где стекла первых этажей и витрины магазинов. Она сама себе нравилась, в белом платье с матросским воротником и в голубой ленте, перехватившей волосы над лбом, чтобы не лезли в глаза. Голод, разруха, безнадежно больная мать — все это было. Но семнадцать лет — это семнадцать лет…

А на рынке шла облава. Торговцы метались, прятали товары, пытались удрать сквозь оцепление, и было им не до купли-продажи… Анна едва не заплакала. Накануне они с матерью доели последние четыре картофелины.

Она в растерянности стояла напротив рынка и смотрела, как бежали по улице какие-то люди с мешками, а за ними гнались красноармейцы. Невдалеке от нее возле дома с облупившейся штукатуркой грузили на машину мешки с мукой, а сверху пятерых парней с завязанными за спиной руками.

Спекулянты, догадалась Анна. И правильно. Разве справедливо, когда у одних много, а у других совсем ничего?

Рядом с Анной в подворотне дома раздался выстрел, за ним другой. Ей стало страшно. Она побежала, но тут же остановилась в растерянности, не зная, куда бежать. Возвращаться домой с пустыми руками нельзя. Где, кроме рынка, продать кольцо или обменять его на продукты, не знала. Оставалось единственное: идти с поклоном к Варваре… Двоюродная сестра отца Варвара, женщина немолодая и прижимистая, припрятала на черный день немало съестного и ценного.

Анна не любила Варвару за скаредность, но иного выхода не было. Конечно, в долг она не даст, но в залог под кольцо может и расщедриться. Анна решительно свернула за угол и увидела дерущихся: красноармейца и дюжего мордатого мужика. Они катались по земле, и было видно, что красноармеец теряет последние силы…

Мужик был явно из тех, кто бежал от облавы… Анна метнулась было в сторону, но злость на спекулянтов остановила ее. Это из-за таких, как он, облава! Это из-за таких, мордатых, она вынуждена теперь идти и унижаться перед неприятным человеком!

Красноармеец глухо вскрикнул. Анне показалось, что он застонал. Она подбежала ближе, сняла туфлю и изо всех сил ударила мордатого каблуком по голове. Удар пришелся в висок. Мужик дернулся и потерял сознание.

Анна стояла, отупев от испуга, с туфлей в руке, и смотрела на оживавшего красноармейца. Он был таким худым и слабым, что Анна пришла в себя и начала вытаскивать его из-под мужика. Как потом он сказал ей:

— Всего несколько дней, как из лазарета…

И стриженные наголо светлые волосы еще не успели отрасти.

— После сыпучки…

После сыпного тифа, догадалась Анна.

— Спасибо, барышня. Здоровый мужик, думал, конец мне пришел… А ты, видно, из сознательных?

Анна не знала, какая она, но помогла красноармейцу связать мордатого, пока тот был без сознания, а потом доставить на извозчике в какой-то комитет.

— Как звать-то тебя, спасительница? — спросил красноармеец, когда они ехали по Невскому проспекту в сторону Дворцовой площади.

— Анна.

— А меня Павлом… Образованная?

— Что вы! — Анна засмеялась. Приключение начинало ей нравиться, да и красноармеец оказался ужасно симпатичным, темнобровым, с желтокарими веселыми глазами. Впечатление от поездки портило соседство спекулянта, от которого густо и неприятно пахло сивухой.

В комитете было много народа: красноармейцы — все почему-то с винтовками, — суровые мужчины в кожаных курточках, рабочие и даже два молодых человека в гимназических тужурках. И все они одобрительно смотрели на Анну, и каждый считал своим долгом пожать ей руку и сказать:

— Смотрите, нашего-то полку прибыло!

Потом командир Павла, пожилой мужчина в штатском платье, велел ему проводить Анну домой.

Павел проводил.

Поздним вечером пришел снова и выгрузил из вещевого мешка буханку хлеба, мешочек пшенки, кусок сала в тряпочке и два куска сахара.

— Что это? — удивленно спросила Анна. — Зачем?

— Паек мой. Будешь варить похлебку. Гуртом и пропитаемся.

«Гуртом» они счастливо пропитались до сорок второго года.

После демобилизации из Красной Армии Павел, с помощью жены, закончил рабфак, а затем Горный институт. А Анна стала хирургом. В сорок втором Павел погиб в ополчении, а Анна Сергеевна была смертельно ранена осколком бомбы во время операции. Старший брат Владислав, инженер-строитель, командир саперного батальона, погиб в августе сорок пятого в десантной операции при взятии Харбина.

Из всей семьи домой после войны вернулась одна Мариша. Марина Павловна. С двумя медалями и тремя орденами на гимнастерке. Старший лейтенант, командир роты связи.

Вернулась одна, а вскоре их стало двое. Она и сын Павел. Отец его, капитан, Сергей Димитриев, остался лежать в братской могиле под Кенигсбергом…

«Бедненькая, осталась одна с ребенком на руках», — вздыхали сердобольные соседки.

Одна? Нет, Марина Павловна не считала да и не чувствовала себя одинокой. Голодно — было. Холодно — было. Особенно в послевоенные годы. Но одиноко — нет. Друзья, товарищи… Однополчане — вот кто всегда оказывался рядом в трудную минуту.

В институте однокурсники по очереди сидели с Павликом, пока Мариша сдавала зачет или экзамен. На время практики, да и потом с первого дня полевого сезона до последнего, Павлик жил в Парголово у бывшего ротного старшины Валентина Федоровича, токаря с Металлического. Под его влиянием Павел изменил семейной традиции и вместо Горного института поступил в Политехнический, стал турбинщиком…

— Ба, что с тобой?

Марина Павловна открыла глаза. Сергей наклонился к ней, потрогал губами лоб. Он был встревожен, хорошо зная с детства: если бабушка спит днем, значит, нездорова.

Марина Павловна ласково похлопала его по руке.

— Все в порядке, мальчик. Задумалась и незаметно уснула. Ничего не поделаешь — старею.

— Ну что вы! — энергично запротестовал Вальтер. — Разве вы старая?!

— Не успокаивай меня, Валентин, я не страдаю. Лучше помогите мне выбраться из кресла… Есть хотите?

— Еще как! Еле домой доползли! Хорошо, что лифт работает, а то бы полегли на первом этаже, скажи, Вальтер?

— Обязательно, — сказал Вальтер.

В коридоре звякнул колокольчик. Ребята удивленно переглянулись.

— Кто бы это? — спросил Сергей. — Ба, ты никого не ждешь?

— Открой дверь и узнаешь, — сказала Марина Павловна, укладывая недовязанный носок в корзинку.

А Сергей был уже в коридоре и лихорадочно вертел замок, позабыв от волнения, что сам же поставил его вверх ногами, когда весной ремонтировали дверь. Вдруг это родители прилетели, забыв дать телеграмму? Хотя вряд ли… Где-то под Иркутском построили новую теплоэлектростанцию, и они там запускают турбину родного завода, а это процесс долгий. Славка в плавании… А вдруг это Ваня приехал?! Наконец дверь распахнулась, но на площадке стоял не долгожданный Ваня, а совсем нежданный Гера Дерябин… Сергей не сумел скрыть разочарования.

— Это ты? — упавшим голосом спросил он.

— Я, — сказал Гера, — не ждал?

Сергей пожал плечами. Естественно, не ждал. За два года учебы в одной группе Гера ни разу у него не был, хотя и жил неподалеку, на Пионерской. Отношения между ними были вполне дружественными, но и не близкими. Как говорится: у каждого своя компания. Дерябин, человек категорический, спортивный, интересовался только боксом и даже имел первый разряд. Парни в группе уважали его за честность и физическую силу. А говорить с ним Сергею было не о чем.

— Я на минуту, — сказал Гера, не переступая порога. — Выйди, дело есть. Быков случайно не у тебя?

— Здесь, и совершенно случайно, — сказал Вальтер за спиной Сергея. — Я человек отзывчивый. Зовут обедать — иду. Вареньем кормят — ем. Старосте понадобился — вот он я! Чиво, хозяин, надоть?

Сергей рассмеялся, а Гера нахмурился. Он не терпел трепа, да и вообще, как давно заметил Сергей, по части юмора был слабоват. Как-то, еще на первом году, ребята затеяли возню на перемене и хотели втянуть в игру Вальтера. Стали тянуть его за руки в круг. Вальтер, обожающий розыгрыши, сел на пол и завопил дурным голосом: «Пожалейте меня, я сирота!» Гера тут же растолкал ребят, поднял Вальку с пола и сказал удивленно: «Зачем обижаете человека? Ему и так несладко приходится». — «Да какой же он сирота?!» — возмутились ребята. Вальтер, успевший отбежать поближе к двери, веселился как мог: «А у меня еще и малярия! Нас, сирот, руками не трогай!» — «Зачем врал?» — спросил Гера. «Да я не врал… Я же пошутил!» — оправдывался Вальтер под хохот ребят. Никому из них и в голову не могло прийти, что Валькин треп можно принять всерьез.

— Сережа, у нас гости? — спросила Марина Павловна, направляясь из комнаты в кухню. Коридор был без окон, а Сергей впопыхах не зажег свет. Марина Павловна остановилась на полдороге, пытаясь разглядеть, кто пришел.

— Да нет, ба, это Гера Дерябин, наш староста, — сказал Сергей, — у него дело ко мне.

— Очень хорошо. Проходите, Гера, сейчас будем обедать.

— Ба, я же сказал: он по делу, — раздражаясь на непонятливость бабушки, сказал Сергей. — Иди, мы скоро.

— Человек пришел в дом — по делу или без дела — он гость. Заходите, Гера. Поговорите о ваших делах за столом. Сергей, достань, пожалуйста, масло из морозильника. Там примерзло, не могу открыть.

Сергей виновато взглянул на Геру и развел руками: дескать, ничего не попишешь — приказ главнокомандующего. И поспешил на кухню.

Гера постоял секунду в сомнении. Ситуация складывалась не так, как он запланировал, — смущало присутствие Марины Павловны. Но отступать от раз принятого решения было не в его характере. Он вошел в коридор и начал снимать возле порога туфли.

— Не надо, — остановила его Марина Павловна и улыбнулась. — В нашем доме гостей не раздевают.

В полутьме улыбка была не видна, но Гера почувствовал ее в голосе и насторожился:

— Почему?

— Из уважения.

Гера подумал над ее словами, потом сказал удивленно:

— А моя мать никого в квартиру не пустит в обуви. Это неуважение? Марина Павловна снова улыбнулась. Ее забавляла серьезность гостя.

— В каждом доме свой порядок, — мягко сказала она. — У вас такой, у нас иной. Не стоит сравнивать. Идемте на кухню. Слышите жестяной звук? По-моему, Сергей с Валентином уже грызут кастрюли.

Сергей с Вальтером и впрямь были готовы грызть не только кастрюли, но и чугунную сковороду. Они сидели за столом с ложками в руках и смотрели на Геру волками.

— Что вы так долго?

— Терпение, мой друг, терпение, — сказала Марина Павловна. Достала из духовки кастрюлю и поставила ее на плиту. По кухне распространился такой запах, что Сергей застонал от предвкушения. Марина Павловна горделиво улыбнулась. Она умела готовить и гордилась своим умением. И сын, и внуки знали: хочешь задобрить Марину Павловну — похвали ее стол. Это был единственный вид лести, на который она «покупалась» безотказно. И болезненно обижалась, если кто-нибудь из гостей отказывался от ее угощения.

— Гера, садитесь вот сюда, рядом с Валентином.

— Спасибо, я не буду. Я уже обедал, — сказал Гера с достоинством и сел у двери на табуретку. — Вы ешьте, я подожду.

— Что ты там обедал в заводской столовой! — сказал Вальтер с презрением. — Ты попробуй солянку Марины Павловны, тогда поймешь, что еще ни разу в жизни не ел по-настоящему!

Марина Павловна разлила солянку по тарелкам, нарезала хлеб и повернулась к Гере:

— Мой отец говорил: в гостях надо есть много и жадно. Если ты у врагов — лишний раз позлишь их, если у друзей — еще раз порадуешь хорошим аппетитом.

Гера отвел взгляд и сказал упрямо:

— Я пришел по делу. У нас мужской разговор, понятно?

— Не понимаю, почему вы не можете совместить приятное с полезным? — удивилась Марина Павловна. — Веками люди решают важные дела за завтраками, обедами и ужинами. Иногда успешно.

— Давай, старик, считай, что мы дали обед в твою честь, — сказал Сергей, — у меня от бабушки секретов нет. Да и вообще у нас не принято шептаться.

Гера покорно сел за стол и принялся за еду, настороженно поглядывая на Марину Павловну. Таких старух ему еще не доводилось встречать. Теперь понятно, почему комиссар ей всегда через Сергея приветы передает. Уважает. Да и вообще, все в этом доме удивляло его, начиная с разрешения ходить по квартире в обуви. У него бы дома попробовали…

Он вспомнил, как зашел к нему однажды приятель. Матери и в голову не пришло за стол пригласить. Ждал, пока хозяева отобедают. Разве они хуже Димитриевых живут? У Марины Павловны вон рукава на кофте заштопаны…

Сергей отодвинул пустую тарелку, вытащил из стаканчика зубочистку и удовлетворенно развалился на стуле. «Некому за ухом почесать, а то бы захрюкал от счастья, — подумал Гера. — Везунчик. Все ему в жизни дается легко, без напряга… Даже бабушку судьба послала Димитриеву — позавидуешь. Заварил кашу и хоть бы хны. Сидит в зубах ковыряет. Да такому на всех, кроме себя, наплевать. Даже на комиссара…»

Гера с детства терпеть не мог «везунчиков». Он не завидовал им, но самый вид приличных, домашних мальчиков вызывал в нем активную неприязнь. Они, эти «везунчики», всегда знали, как надо поступать в том или ином случае, а если и ошибались, то за них вдвое попадало таким неприкаянным, как Гера. Не они, а он был «дурной компанией, уличным мальчишкой»…

Конечно уличный, какой же еще? Сколько раз улица пригревала и прятала его, когда он убегал из дома? Здесь он свой, равный всем, и никто не мог сказать: «Иди отсюда!»

Почему в жизни так несправедливо устроено? Один живет, как птица: все у него легко, просто, а другой… другой иногда и сам не рад, что родился. Говорят, зависит от человека, как получается жизнь. Ерунда, если уж не повезет с самого рождения, то хоть наизнанку вывернись, ничего не изменишь.

Отец Геры, когда-то бесшабашный балтийский моряк со смоляными шелковыми усами и неразлучной гитарой, после демобилизации стал работать по своей основной специальности — столяром-краснодеревщиком на мебельной фабрике. В семье отца все мужчины из поколения в поколение были краснодеревщиками. Отец гордился своим наследственным умением чувствовать душу дерева. Любой сучок или корень в его руках делались живыми, превращались то в сказочную птицу, то в диковинное животное, то в смешного или грустного человека.

Возвращался отец с работы шумно. Хватал Геру, подбрасывал вверх, да так лихо, что у Геры душа уходила в пятки от сладкого страха. Потом отец долго плескался в ванной, распевая на всю квартиру свою любимую песню:

Отец любил петь. Вечерами, вместо того чтобы, как большинство их соседей, пропадать у телевизора, он брал в руки гитару, любовно протирал ее замшей, усаживался на диван, нога на ногу — загорелый, с широченными коричневыми плечами, в белой открытой майке — звучным баритоном пел старинные морские песни. От смоляных усов отца пахло лесом, а песни приносили в их просторную комнату грозный шум океанских прибоев. Перед глазами маленького Геры проплывали парусные шхуны, тонули отчаянные бригантины. В далеких лазоревых гаванях тосковали по знойным красавицам благородные морские волки, а лихие пираты брали друг друга на абордаж…

Но больше всего Гера переживал, слушая песни про молодого кочегара, которого старушка мать так и не дождалась домой, и про бесстрашных матросов с героического крейсера «Варяг». Эти две песни отец пел в те дни, когда на душе у него было худо или не ладилось что-нибудь на работе.

Мать ворчала:

— Чем ребенку всякой-разной мутью мозги пачкать, лучше бы сходил к Семену Ивановичу. Давно просит стеллаж со встроенным шкафом сделать. Для тебя это раз плюнуть, а в доме лишняя копейка.

Отец вначале делал вид, что не понимает, и отшучивался весело:

— Зачем нам лишняя копейка, Полиночка? Всех денег все одно не заработаешь. Вот перевыполним план — премию получим.

Полина Игнатьевна ехидно улыбалась, знала, чем ущемить мужа:

— Как же… держи карман! С вашей премии разгуляешься! Другой на твоем бы месте да с твоими-то руками не о плане, а об семье больше заботился… Посмотри, хозяин, как другие-то живут.

Отец бросал гитару, пышные усы начинали раздуваться, как паруса во время шторма.

— Другие, другие… И откуда из тебя эта зависть проклятая прет?!

На скуластом лице матери с большими карими глазами проступали красные пятна. Гера поспешно прятался, зная, что лучше в эти минуты не попадаться ей под руку.

— Ты цену своим рукам не знаешь! — кричала мать. — Лодырь несчастный! Боишься для ребенка пальцем лишний раз шевельнуть! А я-то, дура, радовалась — замуж за мастерового человека выхожу!

Отец вскакивал и грохал кулаком по столу:

— Суши весла, Полина! Не халтурщик я — мастер! Дерево живое, оно душу требует, а твой Семен мертвый человек, поняла? Ему хоть из коровьей лепешки, лишь бы модно было!

— Тебе-то что? Деньги платят, и ладно. Перебирать будешь — ничего не заработаешь… Да что с тобой говорить! Бригантинщиком был — бригантинщиком и остался! А жена с малым дитем хоть по миру иди…

Ссоры в доме наступали все чаще. Мать вытаскивала Геру из-за шкафа — больше в комнате спрятаться было негде, — прижимала к себе, причитая над ним, как над покойником:

— Деточка ты моя горемычная… Отец для тебя копейку не желает заработать… Другим-то детям родители ничего не жалеют, а мы… от получки до получки рубли растягиваем… Шубу, как у людей, не на что купить!

— Не слушай ее! — кричал отец. — Все у нас есть! Все!

Гера в отчаянии метался между отцом и матерью… Разве он мог выбирать? Ведь это были ЕГО отец и ЕГО мать.

В конце концов отец сдался. Не сразу. Мало-помалу.

Мать расхаживала по комнате веселая, рассчитывала, что купят, куда поставят, где повесят… И напевала что-то тихонько, точно мурлыкала от удовольствия. А отец теперь пропадал вечерами на халтурах. Приходил домой поздно, злой, усталый и швырял на стол деньги:

— На, Полина, радуйся. Еще одна лишняя копеечка!

И ложился на диван, лицом к спинке. Мать пересчитывала деньги, прятала в шкатулку под замок и, ласково улыбаясь, подталкивала Геру к отцу.

— Для него все, для него, для сыночки. Ну скажи папе спасибо, Герочка. Поклонись за заботу.

— Спасибо, — радостно лепетал Гера, надеясь, что теперь в доме снова настанет хорошая жизнь и отец начнет петь свои песни.

Отец поворачивался к сыну и брезгливо кривил губы.

— Мал еще деньгам радоваться. Или тоже в скопидомью породу пошел? А ну брысь! Я тебе покланяюсь!

Со временем комната наполнилась новой, сверкающей лаком мебелью под названием «гарнитур». Мать ходила следом за гостями и за Герой, и стоило кому-нибудь прикоснуться рукой к шкафу или серванту, тут же начинала протирать это место мягкой замшевой тряпкой, чтобы не осталось следа на полировке…

Друзья отца по работе или по службе на флоте уже не забегали на огонек, как прежде. Мать, не стесняясь, говорила, что от них никакого проку, только грязь да табачный запах. И лишние расходы…

Постепенно отец стал приходить домой поздней ночью, все чаще навеселе. В доме снова начались скандалы. Мать плакала на кухне, жаловалась соседкам на свою горемычную судьбу… Гере делалось нестерпимо стыдно. Он убегал из дому, чтобы не слышать, как мать честит перед чужими людьми его отца. Если бы он мог, он бы сделал все, чтобы отец перестал халтурить. Выбросил бы на помойку проклятый гарнитур, без которого они так хорошо жили. Перебил бы весь хрусталь в серванте. И они бы с отцом сидели вечерами на стареньком диване, пели песни или вместе смотрели бы футбол. А мать бы шила или вязала что-нибудь рядом… И не было бы тогда этих проклятых скандалов, из-за которых они стали друг другу чужими…

Гера замкнулся и все больше отходил от дома. Возвращаясь из школы, наспех хватал что-нибудь на кухне, швырял портфель за диван, где пылилась отцовская гитара — мать не позволяла вешать ее на ковер, — и до позднего вечера пропадал на улице с приятелями.

Мать не раз вызывали в школу, отчитывали за Герины двойки, прогулы и грубость. Она плакала в учительской, а возвращаясь домой, кричала на всю квартиру, что Гера сгубил ей жизнь.

— За что мне такое наказание?! У всех дети как дети, а этот прямо звереныш нахальный!

Классная руководительница много раз пыталась беседовать с Герой по душам. Рассказывала ему о прекрасных людях, с которых он должен брать пример. Даже приходила к нему домой. Отца, как правило, не оказывалось дома: он уходил на работу, когда Гера еще спал, приходил с халтуры, когда Гера уже спал, и если бы его не будили ночные скандалы, то Гера видел бы отца только по большим праздникам.

Полина Игнатьевна поила учительницу чаем из дорогих фарфоровых чашек с позолотой и плакала.

— На то вы и школа, чтобы ум-разум ребенку вкладывать. А что я могу? Об него хоть палку обломай — один прок. Глаза б мои его не видели! Сыт, обут, одет, будто принц… Одно пальто зимнее девяносто рублей стоит. А ботинки югославские зимние? Страшно сказать, сколько отдала! Что ему еще надо, не пойму? Я ему: «Сыночка, хоть бы спасибо сказал, какие дорогие вещи тебе покупаю», а он «Я не просил. Могла бы и подешевле», представляете? И в кого только уродился такой настырный?! Маленький был, не поверите, ласковый, как котенок… И ведь все для него, все для него…

Гера на беседах с учительницей отмалчивался. К плохим словам он привык, а хорошим не верил. Учительница, а костюмчик-то на ней допотопный… Мать бы такой ни за что не надела, хотя и простой вязальщицей на трикотажной фабрике. Про совесть говорит, а сама небось только и думает, где бы лишнюю копейку урвать, да только негде, наверное… А то бы не сидела с ним в школе после уроков, не тратила время даром.

Может быть, и закрылась бы его душа окончательно для добрых слов, если бы не комиссар… Как-то раз, уже в восьмом классе, обозлившись на учительницу из-за двойки по алгебре, Гера сбежал из школы и «от нечего делать» болтался на Большом проспекте возле кинотеатра «Молния». Денег на кино не было. Мать покупала ему в школе талоны на обед, как первокласснику, а таскать у нее тайком из карманов было противно, да и опасно. Не из тех она, чтобы не знать, сколько в кармане мелочи лежит.

Гера прошел в помещение кассы, надеясь встретить знакомых ребят, и нос к носу столкнулся с Толиком Сухаревым, по прозвищу «наглый как танк». Он знал, что Толик занимается фарцовкой, крутится возле гостиниц и магазинов. Он давно уже подкатывался к Гере, соблазняя независимостью, «раскрепощением от ига предков» и верными друзьями, с которыми Гере будет море по колено. Гера отмалчивался. Толик, с его манерами и претензиями делового человека, был ему активно неприятен, да и не хотелось попадать к нему в кабалу.

Толик, увидев Геру, обрадовался.

— Привет, старик. Давно не виделись. Где пропадал? В активисты записался?

— Ни в какие активисты я не записался.

— Тогда пошли посидим, потолкуем за жизнь.

Они перешли дорогу и сели на скамейку в скверике, возле книжного магазина.

— Как дома? Родители еще не заели?

Гера взглянул на самодовольную физиономию Толика, развалившегося на скамейке в позе киношного босса, и сказал со злостью:

— А ну их… Сбежал бы на край света!

— А ты беги в нашу компанию, не прогадаешь… — Толик похлопал себя по модной бархатной курточке с посеребренными пуговицами. — Видал? Крик европейской моды. Послушай, старик, я давно к тебе приглядываюсь. Ты парнишка что надо… Не хлюпик, умеешь за себя постоять. И главное — не трепло.

На скамейку рядом с ними сел мальчишка в пионерском галстуке, с двумя огромными связками книг.

Толик прервал разговор и повернулся к нему:

— А ну дуй отсюда, сгусток интеллекта!

— Ты чего? — возмутился мальчишка. — Твоя скамейка, да?

— Смотри-ка, он еще разговаривает!

Толик встал, схватил мальчишку за шиворот и поддал ему коленом сзади. Мальчишка отлетел и растянулся на газоне. Но тут же вскочил и бесстрашно кинулся на Толика с кулаками. Толик, веселясь, дал ему по шее и швырнул вслед пачки книг. Тонкие бечевки лопнули от удара, и книги рассыпались.

— Что ты к нему привязался? — недовольно спросил Гера.

Толик повернулся, хотел сказать что-то, но внезапно побледнел и отрывисто бросил:

— Бежим!

Гера привстал и оглянулся. От стоянки такси к ним бежал здоровенный бородатый мужик спортивного вида.

— Заслабило? — насмешливо спросил Гера.

— Идиот! — зашипел Толик. — С этой дубиной нам не справиться! Бежим скорее!

И он резво побежал через сквер к книжному магазину. Пока Гера раздумывал, как ему поступить, — бежать следом за Толиком на глазах у мальчишки было почему-то стыдно, — бородатый схватил его за руку.

— Ах ты негодяй одноклеточный! — гневным басом прогремел он. — Над маленьким издеваешься?

Мальчишка, шмыгая мокрым носом, подошел к ним, с трудом удерживая книги обеими руками.

— Дяденька, это не он. Это другой, он вон туда за магазин убежал.

Бородатый постоял минуту, разглядывая Геру в упор темными злыми глазами.

— Дружок?

— Дружок, — неохотно сказал Гера. Хотя, если разобраться, какой ему Толик дружок?

— Эх ты… мужчина, — с презрением сказал бородатый. — Работаешь? Учишься?

«Нотацию начнет читать», — с тоской подумал Гера. Нотаций в его жизни как раз и не хватало… И он сказал с вызовом, чтоб этот длинный понял, что не на того нарвался.

— А тебе какое дело? Ни перед кем отчитываться не собираюсь, понял?

— О-о, — уважительно-издевательским тоном протянул длинный, — прошу прощения, сударь, за то, что не сразу понял, с кем имею дело. Ты же свободная личность, так сказать, стоишь выше предрассудков толпы… Работа, учеба — это удел сереньких и законопослушных, я правильно излагаю? — Он подмигнул мальчишке и продолжал с ехидной усмешкой: — Нам, сереньким, конечно, не дано понять вас, раскрепощенных и независимых…

Гера смешался. Он невольно вытащил руки из карманов и пригладил свои отросшие волосы, тревожно размышляя над словами бородатого. Откуда он знает про разговоры Толика и его компании? И что это за мода разглядывать человека в упор, точно перед ним микроб на стеклянной пластинке… И еще ухмыляется!

— Никто не дал вам права измываться, — наконец нашелся он, переходя отчего-то на «Вы».

— О-о, — так же насмешливо протянул бородатый. — Права свои ты, оказывается, хорошо изучил. А как насчет обязанностей?

— Каких еще обязанностей?

— На первый случай, хотя бы не обижать слабого?

— Я его не трогал.

— Врешь, красавец! Если твой дружок хулиганит, а ты спокойно смотришь, чем ты лучше его?

— Да отстаньте вы от меня! — взорвался Гера. — Чего пристали? Тоже нашелся учитель!

Бородатый снова усмехнулся, но не ехидно, а с некоторым даже удивлением.

— Странно, но ты угадал. Учитель. Ладно, надеюсь, мы с тобой еще встретимся. Пока!

Он похлопал Геру по плечу и быстрыми шагами направился к стоянке такси.

Гера в смятении смотрел ему вслед. Встретимся? Где? Может, он из милиции? Может, они Толика выследили? Ну, Толика, понятно, а он-то здесь при чем? Он в их делах не замешан. Да нет… ерунда! Если бы Толик не задел этого мальчишку, бородатый и не подошел бы к ним… Но откуда он все-таки знает про свободную личность?

Толик ждал Геру за книжным магазином.

— Ну что? Совсем отвязался или данные записал? — тревожно спросил Толик. — Про меня спрашивал?

Гера взглянул на него со злостью и сплюнул:

— Эх ты… Рожденный командовать! А еще в свою компанию звал… Море по колено! Трус ты и барахло!

— Что ты, что ты, — заволновался Толик. — Да я за тебя горло кому хочешь перегрызу! Ты не знаешь, как я тебя уважаю!

— Ладно трепаться. Видали.

У Геры пропала всякая охота дальше разговаривать с Сухаревым. Свободная личность… Барахольщик трусливый. Нашкодит исподтишка, и герой! Да, но, с другой стороны, кто у него еще есть? Выбор невелик: Толик да парни из его компании… И сказал примирительно:

— Бывай. Как-нибудь на днях встретимся.

Бородатый догнал его на такси. Притормозил возле тротуара, открыл дверцу.

— Давай сюда, красавец! Поговорим.

— О чем?

— За жизнь. По-моему, самое время.

— А ну вас, — сказал Гера, — не о чем нам разговаривать.

— Да ты никак струсил? Не ожидал… Ну, не хочешь — дело твое. У тебя, как видно, друзья настоящие, в беде не бросят.

И тут Гера решился. Скорее всего подтолкнул его намек бородатого на настоящих друзей.

Много раз потом, вспоминая свою первую встречу с комиссаром, Гера со страхом думал, что стало бы с ним, если бы не решился он тогда сесть в машину?

А комиссар спешил на городские соревнования по боксу, где в среднем весе выступали двое парней из его училища. Не успели они войти в зал, как с первых скамеек закричали:

— Виктор Львович, к нам!

— Комиссар! Мы вам место держим!

Гера впервые почувствовал, как приятно, когда тебя уважают, когда тебя ждут и ревниво смотрят, с кем сядешь. Все это относилось, конечно, не к нему, но он пришел вместе с комиссаром, значит, немного и к нему.

И Гера с незнакомым ранее чувством благодарности смотрел на широкую спину комиссара, пробиравшегося впереди к своим, и старался не отстать от него.

С большим трудом они втиснулись вдвоем на одно место. Но потом Гера слез на пол — сидеть рядом с комиссаром было невозможно. Он орал, свистел, топал ногами, то и дело возбужденно толкал Геру локтем в бок.

— Видал?! Нет, ты посмотри только, какие красавцы! Как работают! Вася-я-я, вперед! Вася-я, мочи его!

Красавцы были действительно что надо! Ничего не скажешь. Не какие-нибудь там «везунчики», для которых синяк на витрине трагедия. По лицам и ухваткам боксеров из училища было издали видно, что они прошли настоящую дворовую школу.

— Хочешь боксом заняться? — спросил комиссар в перерыве.

Гера только глянул на него. Да останови комиссар тысячу первых попавшихся парней ни один не откажется. Только кто его в секцию возьмет?

— Поступай в училище, и запишем тебя. Еще призы на международных соревнованиях будешь брать, что характерно.

После матча они поехали домой к комиссару и допоздна пили чай с сухариками и разговаривали. А за стеной храпел на всю квартиру Савельич. Сначала Гера счел бабу Фису и Савельича «чокнутыми». Где это видано, чтобы незнакомого человека приглашали к столу, кормили, а потом уже спрашивали, кто он и чем занимается… И комиссар им под стать, точно не соседи, а родственники. Давно у Геры не было так хорошо и спокойно на душе. Он и сам не заметил, как разговорился откровенно с людьми, о которых еще с утра ничего не знал. Савельич и баба Фиса ушли спать, а они с комиссаром все гоняли чаи, пока не спохватились, что на дворе ночь и даже трамваи перестали ходить. Хорошо, что живут в одном районе…

На прощание комиссар сказал:

— Кончай базар в школе. Осенью жду в училище. Другой дороги у тебя нет, что характерно. Ты же не этот шкодливый тип, который сбежал, верно? Адрес мой знаешь. Заходи если что. Договорились?

— Еще подлить крепенького? — спросила Марина Павловна.

— Спасибо. Больше не хочу. — Гера отодвинул чашку и в упор взглянул на Сергея: дескать, если решил, что замазал мне глаза обедом и прочими штучками, считай, что крупно ошибся. — Так вот, мужики, чтобы вы знали: подставлять комиссара я вам не дам, понятно?

Сергей еще пребывал в благодушном настроении и поэтому не сразу понял, что хотел сказать этим заявлением Гера.

— Куда подставлять? — наивно спросил он.

— Не куда, а под неприятности. Обрадовались, что человек заболел? За спиной шуруете?

Марина Павловна застыла в недоумении у плиты с чайником в руке. Вальтер вместе со стулом повернулся лицом к Дерябину и резко сказал:

— Но, но… Ты говори, да не заговаривайся! Что тебя не устраивает?

— Все, — отрезал Гера.

— А то, что мы вместо дела убираем стружку и пакуем шашлычницы, тебя устраивает? — внешне спокойно спросил Сергей.

— Допустим, не устраивает. Ну и что из этого? Думаешь, вы устроили в цехе заваруху, так завтра все переменится? Как бы не так! Только комиссару за вас выговорешник влепят. Этого вы добиваетесь, да? Так Бронислава постарается, сам не знаешь, что ли? Она же его с потрохами съесть готова!

— Мы о деле думали…

— О деле, — передразнил Гера. — Тоже министр нашелся! О комиссаре надо было сначала подумать.

Сергей встал, отошел к окну и сел на низкий подоконник, обхватив руками колено.

— По-твоему, ты один уважаешь комиссара…

— Выходит, так. Фасону в тебе много, Димитриев. Привык только о себе думать.

Гера тоже встал, аккуратно поставил стул на место и взглянул на молча стоявшую возле плиты Марину Павловну.

— Извините, если что не так. А вы, — он повернулся к Сергею, — завтра пойдете в цех и будете работать как положено, понятно?

— А если не будем? — спросил Вальтер.

— Пеняйте на себя. Я вас предупредил, что подставлять комиссара не дам. И группу тянуть назад тоже не позволю. Мы по всем показателям впереди всех, что же теперь из-за вас назад скатиться? Так что учтите.

— Обязательно, — сказал Вальтер, — всенепременно, хозяин, учтем ваши указания.

Гера не обратил внимания на иронию. Он вообще не принимал Вальтера всерьез, считая вечные быковские штучки и шуточки признаком несерьезности характера.

— А наше мнение ты, конечно, знать не хочешь? — спросил Сергей.

— А ваше мнение никого не интересует, Димитриев.

— Почему?

— Потому что другие не дурее вас, а работают, где поставили, и не рыпаются. Учтите, если завтра не выйдете на работу — пеняйте на себя.

И ушел.

Сергей сумрачно смотрел перед собою в пол, а Вальтер сосредоточенно катал по столу хлебный шарик.

Из плохо закрученного крана капала вода. Звонко и размеренно, точно отсчитывала секунды ультиматума.

— Серьезный мужчина, — прервала затянувшееся молчание Марина Павловна.

Сергей вскочил, заходил по кухне, вне себя от гнева:

— Диктатор! И еще угрожает! Да кто ему право дал?!

— Надо было у него спросить, пока он здесь был, — сказал Вальтер, — и не отмалчиваться, а выдать ему как следует за генеральские замашки.

Сергей резко остановился возле него:

— Он же был у меня в доме! Неужели и это надо тебе объяснять?

— Ты хорошо сделал, что сдержался, — сказала Марина Павловна и села за стол, — а теперь давайте поговорим. Что вы собираетесь делать?

— Понятия не имею, — буркнул Сергей и тоже сел за стол, опав, точно резиновый мешок, из которого выпустили воздух.

— Не имел раньше или не имеешь теперь? — настойчиво продолжала Марина Павловна.

Сергей досадливо поморщился:

— Ба, ну что ты в самом деле? Слышала ведь все… Получается, что мы против комиссара.

— Это Дерябин так повернул, — сказал Вальтер.

— Дерябин не Дерябин, а получается…

Марина Павловна сплела пальцы и положила руки перед собой на стол. Широкие рукава вязаной коричневой кофты сползли к локтям. Даже в такую неимоверную жару, как в это лето, Марина Павловна иногда мерзла — окна были раскрыты настежь и по квартире гулял сквозняк.

Охваченный тягостным тревожным чувством, Сергей смотрел на истонченные годами руки бабушки в бледно-голубых прожилках, отчего они казались прозрачными, и думал о том, что Герка в чем-то прав. Получается, что они, сами того не желая, подставили комиссара… И как теперь быть — непонятно.

— Может, вам отыграть назад? — будничным голосом, как о чем-то не имеющем значения, тихо спросила Марина Павловна.

— Как отыграть? — машинально переспросил Сергей, все еще занятый мыслями о Гере, комиссаре и пугающем клубке чужих страстей и интересов, который образовался вокруг их, казалось бы, простого поступка.

— Человек может ошибиться, а потом исправить свою вину, — все тем же будничным голосом объяснила Марина Павловна.

Вальтер опустил голову и молча катал по столу хлебный шарик, освободив поле боя Сергею. А Сергей, несколько ошеломленный бабушкиным предложением, вдруг подумал, что в словах ее есть сермяжная правда. Герка прав — он не министр. «Другие не дурее вас, а работают, где поставили…» И не дергаются. Пусть там, наверху, ломают головы, как лучше готовить рабочих. Зарплату отрабатывают. И комиссара никто клевать не станет…

— Значит… Ба, ты серьезно считаешь, что так будет лучше?

— Я не говорю — лучше. Я говорю — можно. Если ты, конечно, не уверен, что правда на твоей стороне.

Та-ак… Удар был крепким. У Сергея даже в горле запершило. Он поспешно встал, налил в стакан чаю и, прихлебывая, облокотился на плиту. Марина Павловна не шелохнулась. Сергей смотрел на ее круглую спину, на длинные тесемки фартука, повязанного поверх кофты, на круглую гребенку, воткнутую в седой кулачок волос на затылке, и чувствовал себя так, словно его только что нокаутировали.

— Тебе нечего сказать? — прервав тягостную паузу, спросила Марина Павловна.

— Есть, — сказал Сергей. — Правда на моей стороне, ба, в этом я уверен. Думаешь, комиссару приятно, что наша практика боком? Чему мы научились — шашлычницы паковать? Разве это дело? Три года в училище, а потом два года на заводе будут нас до ума доводить? А еще говорят: интенсификация, интенсификация… Да этой мадам в парике, инспекторше по техобучению, до лампочки и завод, и вся интенсификация! Ей же сытно и тепло ничего не делать за шкафом. Нет, ба, хэппи энда им не будет!

А Марина Павловна с горечью думала, что Сергей прав, хотя против него ополчатся многие, и в училище, и на заводе. Так всегда бывает. Если человек умеет мыслить самостоятельно, он иногда высказывает мысли, отличные от мнения окружающих. И его начинают давить. Особенно если это ученик, подросток. «Умнее других хочешь быть?» А почему бы и нет? Кого мы хотим воспитать — роботов? Так стране не нужны роботы. Стране нужно как раз то, за что воюет Сергей… Сначала давим, а потом говорим о подростках: не умеют думать, не мыслят… И самое страшное в том, что ребята вырастут, сядут на эти же должности и… цепочка замкнется. Что делать? Как помочь Сергею выстоять и не сломаться? Всю его сознательную жизнь она не позволяла себе вмешиваться в дела внука, чтобы не привыкал жить по чужой подсказке… Он всегда принимал решения сам. Что же делать? Если не удержать — побьют. Удержать — будет всю жизнь бить себя сам… И всю жизнь носить в себе стыд за то, что однажды испугался и словчил.

— Ты уверен, мальчик, что твой протест услышат?

Сергей в некоторой растерянности поскреб макушку и сказал искренне:

— Сначала был уверен, а теперь не знаю… А ты как думаешь, ба? Марина Павловна вздохнула и сказала, так и не решив для себя, как ей лучше поступить:

— Я бы, вообще, подождала, пока Виктор Львович выйдет на работу.

Сергей невольно взглянул на Вальтера, но Вальтер продолжал безучастно катать по столу хлебный шарик, ни словом, ни жестом не дав понять Марине Павловне, что ту же мысль он высказал Сергею еще утром. «Все-таки Валька настоящий, — благодарно подумал Сергей, — никогда не выпячивает себя за счет других». И спросил:

— А ты чего молчишь?

— Слова надоели, — не поднимая головы, сказал Вальтер, — одна сплошная говорильня: в школе, в ПТУ, на заводе, дома… а дело стоит.

— Здрасте! Мы о деле и говорим.

— А чего говорить — делать надо. Раз взялись.