Зазвонил на полу возле тахты телефон. Виктор Львович снял трубку. Так и есть — директор. Стоило только подумать о нем. Флюиды, что ли? Сидит, родимый, в любимой позе на ручке мягкого кресла — твердые не признает, — коренастый, рыжий, в квадратных роговых очках и изводится беспокойством. А в голосе не столько сочувствие, сколько тревожное ожидание. Это оттого, что не знает, насколько комиссар вышел из строя, и боится, что надолго.
— Витенька, как ты там? Жив еще?
— Спасибо, Никодим Ильич, вполне. Завтра приду.
Никодим Ильич недоверчиво хмыкнул и расщедрился:
— Ну, так уж и завтра? Зачем спешить? Отлежись, дорогой, с коленом шутки плохи. Кстати, я так утром и не понял, как это тебя угораздило?
Виктор Львович вздохнул. Здоровенный мужик упал на ровном месте и зашиб колено, да так, что на ногу не ступить… Даже скучно рассказывать. А отец Никодим ждет, наверное, нечто героическое… Ладно, не будем разочаровывать.
— Видите ли, пан директор, их было пятеро…
— Кого пятеро? О чем ты? — удивленно перебил Никодим Ильич.
— Бандитов, естественно. Громил.
Директор понимающе хохотнул. Потом сказал уверенно:
— Многовато на одного, но ты их, конечно, одной левой…
— Именно! — обрадовался Виктор Львович. — Вы, как всегда, в точку! Одной левой коленкой!
— Ма-астер! — восхитился директор. — Ладно, если что — лежи, а вообще-то, завтра жду. За твоими ребятишками Бронислава приглядит.
Виктор Львович невольно застонал.
— Что, нога? — встревожился директор.
— Нет… Бронислава.
— Не привередничай. Врача вызвал?
— Что характерно.
— Напрасно. А если трещина? Что-нибудь принести?
— Спасибо, баба Фиса не даст пропасть. Никодим Ильич, у меня неувязка с красавцами. Бронислава этим заниматься не станет: своя группа на плечах. Пятерых цех не принял. Первый день стружку по цехам возили, вчера троих на ширпотреб определили шашлычницы паковать, да и сегодня они скорее всего там. Я хотел зайти к вам по этому вопросу, но…
— Понятно. А в другие цеха не обращался?
— В других цехах другие красавцы пристроены. Голова уже болит кланяться. Словно подачку на бедность выпрашиваешь, что характерно. Надо что-то придумывать, Никодим Ильич. Нельзя, чтобы у парнишек практика впустую прошла.
Директор помолчал, потом сказал со вздохом:
— Ладно, комиссар. Придешь — обмозгуем.
Виктор Львович положил трубку и задумался. Из года в год одно и то же. Как производственная практика, так приходится с протянутой рукой по заводу… Цеховые князья не имеют желания с пэтэушниками возиться, время терять. Благодетели! Неужели они никогда не поймут, что не ПТУ, а сам завод должен больше всех быть заинтересован, чтобы после выпуска получить квалифицированных рабочих? А для этого ребят надо учить, и учить до выпуска, а не после… Вчера, когда стало ясно, что ни Димитриева, ни Быкова к ремонтникам не пристроить, Виктор Львович пошел к бригадиру слесарей-сборщиков, бывшему выпускнику училища Юре Самсонову — энергичному деловому парню. Он хорошо помнил Самсонова, хотя и не был его мастером. В тот год, когда Виктор Львович начал работать в училище, Юра закончил учебу.
— Виктор Львович, — честно сказал Самсонов, — посудите сами, ну зачем мне эта забота? Вы же знаете, какими мы выходим… Я только через два года почувствовал, что сам могу что-то сделать. А сейчас ваши ребятишки только обуза бригаде.
Виктор Львович не стал спорить и доказывать. Разве дело в одном Самсонове? Бригады боятся брать пэтэушников. Особенно те, что на бригадном подряде. Вряд ли это только жадность к деньгам, хотя некоторые из членов бригад и заявляют: «Мы не хотим на ваших парней работать». Но это некоторые, а если честно, то бригады не хотят авторитет терять.
— Я понимаю, Виктор Львович, что ребят учить надо, — сказал Юра, — сам такой был, но у нас план… Некогда с ними возиться.
Все умные, все всё понимают. И всем некогда. Живут одним днем, как Потаповна…
Когда Виктор Львович был маленьким, в одной квартире с Шалевичами жила Марья Потаповна, чернобровая, пышнотелая, жадная до удовольствий, веселья, вкусной еды и на редкость безалаберная. Ее муж, механик автобазы, зарабатывал достаточно для безбедной жизни. Первые дни после получки Потаповна ходила по квартире павой, каждый раз в новом ярком платье, с утра до вечера жарила и парила на кухне мясо, птицу, ежевечерне созывала гостей на пир горой… А за неделю до получки ходила по дому одалживала: где капустки, где морковки, а то и несколько копеек на хлеб — муж с работы придет, накормить нечем. Когда Виктор получал в школе двойку или уже в ПТУ прогуливал занятия, отец грустно спрашивал: «Что, сынок, на Потаповну равняешься?»
Виктор Львович вспомнил заводского инспектора по техобучению, вялую даму неопределенных лет, и поморщился от неприязни. Типичная Потаповна… «Товарищ Шалевич, вы напрасно возмущаетесь, что ваших учеников ставят на уборку стружки. Мы должны прежде всего думать о интересах завода»… Да еще таким тоном, словно он пришел устраивать свои личные дела в ущерб производству.
Интересно, как там Бронислава с красавцами управляется? В цеха отправит и в столовую строем сведет — это она умеет. Но и все. А остальное время будут они слоняться по заводу в сиротском состоянии и от этого неожиданно свалившегося на них сиротства могут все что угодно сотворить…
Он вспомнил, как весной Сергей Димитриев влетел в аудиторию и радостно завопил: «Мужики, ура! Литература заболела!» Любопытно было бы узнать, заорет ли кто-нибудь сегодня: «Ура! Комиссар заболел!»… Или загрустят, и эта светлая грусть навеет красавцам достойные мысли?
Во всяком случае, о тех, кому нашлось место в цехах, можно не беспокоиться. Они при деле. А вот пятерка «лишенцев»… Впрочем, Буренкову на все наплевать, а Виктор Апазов будет аккуратно делать все, что прикажут. Слишком дорожит мнением о себе руководства. Пожалуй, Виктор единственный, у кого за два года учебы нет ни одного замечания. И все-таки не лежит к нему душа. Чужой он. Как сказал бы отец: «У твоего Апазова „синдром павлина“. Подожди, сделает себе биографию, а потом так распушит хвост…» Интересно, что бы отец сказал о Сергее Димитриеве?
Когда-то, когда Виктор Львович учился еще в седьмом классе, отец сказал о его однокашнике Кирилле, забежавшем на минутку за учебником, что он фразер и себялюбец. Виктор удивился. Кирилл впервые был у них в доме, отец видел его мельком, как же он мог так точно угадать?
Отец вполне серьезно заявил:
— Я не гадаю, сын. Ты уже большой, думаю, сможешь понять. Я чувствую людей по их биополю… Только чш-ш. — Он приложил палец к губам и повел глазами в сторону кухни, где мама готовила ужин, переговариваясь о чем-то с бабой Фисой. — Не проболтайся матери.
Виктор засмеялся, приняв сообщение отца за очередной розыгрыш. Он всегда огорчался, когда мать, превыше всего в человеке ставившая трезвый ум, корила отца за его немыслимые выдумки. Он мог, например, съездив на неделю в командировку на Украину, заявить по приезде, что летал в… Швецию, или Норвегию, или в какую-нибудь другую страну, по важным государственным делам, о которых пока не имеет права говорить. Лицо матери становилось оскорбленным, она спрашивала нервно: «Опять?» — и выходила из комнаты, демонстративно хлопнув дверью. А отец, посмеиваясь, рассказывал о той же Швеции или Швейцарии с таким знанием страны, ее людей, обычаев, городов и исторических мест, точно прожил там многие годы.
— Твой отец фантазер, — говорила мать, — до седых волос будет играть… К сожалению, ему пришлось уйти с исторического факультета и стать к станку — надо было семью кормить. Он талантлив во всем. Как слесарю-сборщику ему цены нет, но эти его фантазии…
А отец говорил:
— Ты верь мне, сынок. Встречу человека и сразу чувствую: от одного идут токи тщеславия, от другого — мелкой суетной хитрости, от третьего — душевный свет, от четвертого — благородные токи недюжинного ума… Это несложно, сынок. Хочешь покажу?
Разве он мог не хотеть? Когда отец бывал свободен, они бродили по городу, заговаривали с различными людьми, а потом отец сообщал Виктору, что за человек им повстречался.
— Но как ты определяешь? — удивлялся Виктор.
— Когда ты разговариваешь с человеком, надо слушать не себя, а его, понимаешь, что я хочу сказать? Слушать и слышать — это разные вещи… Недавно мы с тобой спорили, что в человеке главное, помнишь? Ты же меня тогда не слышал…
— Неправда! Я тебя слушал и очень внимательно.
— Нет, сынок. Ты меня слушал, но… не слышал. Пока я говорил, ты в уме подбирал аргументы, чтобы подкрепить свои мысли. Поэтому все, что я говорил, пролетело мимо твоих ушей, а следовательно, и ума. Не обижайся, но для тебя в том споре было главным не истина, а самоутверждение… К сожалению, большинство людей так же, как и ты, не умеет слышать других. Если бы умели — меньше было бы конфликтов, испорченных или несостоявшихся судеб. Я очень хочу, чтобы ты научился чувствовать людей. Для этого немного надо. Постарайся понять, чем живет человек, что для него главное, а что второстепенное. На какой волне говорит его душа… И тогда ты точно будешь знать, с кем имеешь дело. И помочь, если сможешь.
— Для этого надо много времени, а ты как-то сразу…
— Со временем и ты научишься понимать другого почти мгновенно. По тону, по тому, как человек говорит, насколько его слова соотносятся с выражением лица, глаз…
Отца уже давно не было в живых, а Виктор Львович нет-нет да и ловил себя на том, что, разговаривая с людьми, пытается угадать, что сказал бы о том или ином человеке отец. Например, об отце Никодиме? Скорее всего: «Это человек недюжинного ума и благородного сердца». Как-то Виктор, уже учась в институте, сказал ему:
— Тебе не кажется, что ты иногда выражаешь свои мысли слишком красиво? Сейчас так не говорят.
Отец огорчился, походил по комнате, размышляя над словами сына, потом сказал:
— Очень жаль, сынок. Человек не должен стесняться или бояться говорить так, как чувствует. Не старайся быть таким, как все. Будь всегда самим собой. Что может быть страшнее безликости?