Длинный коридор заводоуправления на втором этаже состоял из одной стены, закатанной до потолка голубой масляной краской. На стене висели объявления, плакаты по технике безопасности, стенгазета. Вторая же стена отсутствовала. Вместо нее вдоль коридора шла бесконечная стеклянная перегородка, за которой, как рыбы в аквариуме, сидели за столами, ходили и неслышно разговаривали люди. Сходство с аквариумом увеличивали цветы. Они висели на окнах, свисали со шкафов. Плети лиан и плюща занавесили перегородку изнутри.

Сергей не сразу разобрался, что этот гигантский аквариум разделен на небольшие квадратные отсеки и в каждый отсек ведет из коридора узкая дверца с табличкой отдела.

В отсеке, на который ему указала уборщица, работали за тесно сдвинутыми столами несколько женщин.

— Мне нужен инспектор по техобучению, — вежливо сказал Сергей, остановившись у двери.

— Подойдите сюда, — позвал его негромкий голос из-за шкафа, отгородившего угол возле окна.

Сергей подошел. На него из-за горы журналов и еще каких-то разлинованных и исписанных от руки бумаг смотрела бледная скуластая женщина с серыми волосами, уложенными вокруг головы валиком.

— Здравствуйте, я из ПТУ, из группы мастера Шалевича.

— Тебя прислал Виктор Львович?

Пока Сергей поднимался по лестнице на второй этаж и шел по коридору-аквариуму, в голове его рождалось множество доводов, один убедительнее другого. Ему казалось, стоит только высказать их, как все сразу решится. Ведь истина очевидна. А сейчас, когда нужно было говорить, он стоял истуканом и не знал с чего начать.

Он поискал глазами стул — может, сидя обретет способность мыслить и произносить разумные слова. И перестанет чувствовать себя лишним в этой странной комнате. Но стула не было. Вернее, он был, но на нем лежала груда серых папок с размашистыми красными номерами. Чтобы посетители не задерживались, подумал Сергей.

— Нет. Мастер заболел.

— И ты пришел сообщить мне об этом? Очень мило с твоей стороны. Очень.

Сергей почувствовал, как у него полыхнули уши.

— Я пришел сказать, что у нас пропадает практика.

— У тебя что, нет рабочего места?

— Вообще-то есть, но… не по делу.

Инспектор раскрыла лежащую перед нею папку, достала какую-то бумагу, пробежала ее глазами и стала писать на уголке.

— Придется тебе, голубчик, подождать, пока мастер поправится, — наконец сказала она, доставая из папки другую бумагу. — А пока иди, голубчик, иди и работай.

Сергей растерянно оглянулся. Женщины усердно трудились, не обращая на него внимания. Словно его тут не было.

— Выслушайте меня, — сказал он, — так же нельзя… Вы… Вы должны…

— Вопросы практики я решаю с руководством училища и мастерами, а не с учащимися, — ровным голосом сказала инспектор, не поднимая глаз от бумаги. — До свидания, голубчик, ты мешаешь мне составлять отчет.

— Отчет, да? О чем ваш отчет? О том, как вы прекрасно обучаете молодых рабочих?

— Парень, ты что себе позволяешь? — спросила одна из женщин. — А ну иди отсюда! Мы тебя достаточно слушали, ты…

— Нет, не достаточно! — перебил ее Сергей. — Почему вместо практики мы то стружку убираем, то эти… как их… пакуем? Это что, правильно? Завод же деньги платит за наше обучение!

— А сейчас ему нужно, чтобы вы работали там, куда вас поставили, — сказала инспектор. — Я смотрю, ты слишком умен для пэтэушника. Может, тебя главным инженером назначить или директором? Но к сожалению, нет вакантных мест… Так что иди, голубчик, и пакуй шашлычницы дальше.

Кто-то из женщин засмеялся. Их было всего четыре человека, но Сергею казалось, что комната переполнена женщинами и все они смеются над ним… Он рванулся к выходу, великим усилием воли заставив себя придержать дверь, а не хлопнуть ею изо всех сил.

В коридоре он оглянулся. Инспекторша что-то говорила, стоя посреди комнаты, разводя руками, беззвучно открывая и закрывая большегубый рот. Рыба, с ненавистью подумал Сергей, и глаза у нее рыбьи, замороженные… Он зажмурился и потряс головой, сбрасывая наваждение: ему показалось, что она поводит не руками, а плавниками…

* * *

По дороге Сергей забежал в шестой цех к ребятам. Ему было стыдно перед собой. Его вера в мудрость старших обернулась горечью и досадой. Все, все шло наперекосяк. Вместо долгожданной практики — мальчик на побегушках, вместо нормального делового разговора — нелепая перебранка… И даже лестница, сваренная из стальных пупырчатых плит, не гудела, а злобно лязгала под ногами — безликая и равнодушная, как те женщины, что смеялись над ним в конторе. Почему они смеялись? Сергей со злостью ударил кулаком по железным перилам. Ну уж нет, больше он никому не позволит смеяться над собой. Пусть только попробуют впредь! Сейчас он расскажет обо всем ребятам. Виталик и Апазов тоже не заинтересованы вместо практики стружку возить. Поэтому надо всем вместе, раз общее дело.

Шестой цех был огромным и странно безлюдным. Казалось, станки работают здесь сами, не нуждаясь в человеке. Сергей знал, что в заготовительных цехах, где идет токарно-фрезерная и строгальная обработка, работают в основном автоматы. Это комиссар объяснял им еще на первом курсе, когда водил на ознакомительную экскурсию по заводу. Рабочий в этом цеху нужен только для того, чтобы зарядить станок и время от времени проверить, не гонит ли машина брак. Поэтому токаря и фрезеровщики здесь — многостаночники, как ткачихи.

Сергей постоял, осматриваясь. Справа и слева станки стояли вдоль окон, а посередине между четырехугольными столбами, разделившими цех на два широких длинных прохода, терявшихся вдали. Там синело громадное, во всю торцовую стену, окно, и казалось, ряды станков вместе со столбами уходят в облака. Ни Апазова, ни Буренкова не было видно.

Ладно, придется ждать, решил Сергей. На самом же деле, ни от осторожного Апазова, а тем более от пустомели Буренкова существенной поддержки Сергей не ждал. Просто ему захотелось побыть еще среди станков и хотя бы посмотреть на их работу. Он не спеша направился мимо навивочных к токарным и невольно задержался, завороженный ритмом.

Навивочные деловито и отрешенно навивали на стержень проволоку…

Однажды ребята всей группой, вызванные на спор комиссаром, пытались опровергнуть утверждение мастера, что нет на свете ни одной реальной конструкции, где бы не было пружины — плоской или цилиндрической. Если бы комиссар спорил «на интерес», мог бы выиграть что угодно. Как ребята ни старались, а беспружинный механизм назвать не смогли. Даже в живой природе. Взять, например, человека — голосовые связки — те же пружины…

Сергей постоял немного, глядя, как внешне легко завивается вокруг стержня проволока. Конечно, она сейчас мягкая, сырая, закаливать пружины будут потом, иначе не навьешь. Странная получается картина, думал Сергей, вспоминая разговор с комиссаром, пружинное хозяйство — вещь серьезная, а в промышленности к ней почему-то до сих пор относятся как к чему-то второстепенному.

Но больше всего по душе были Сергею токарные станки. Ему всегда казалось, что токарные ближе других к человеку, как паровозы. Недаром старые машинисты так привязывались к ним душой, хоть было и дымно, и грязно…

В детстве Сергей однажды ездил с бабушкой на Навалочную, к ее однополчанину, и увидел, как пришел на станцию товарный поезд, ведомый паровозом. Может быть, это был один из последних паровозов. Он остановился рядом с водокачкой, запыхтел и выпустил клубы седого пара, а по лесенке слез на землю машинист. Он выглядел усталым и тяжело дышал, вытирая закопченное лицо тряпкой. Так они и стояли рядом — паровоз и машинист, отдыхая после дальней дороги. Тяжело дыша и отдуваясь.

Как-то Сергей сказал комиссару о своем пристрастии к токарным станкам. Комиссар задумчиво почесал бороду.

— Я думаю, что это работает генетическая память. Наверное, кто-то из прапращуров Димитриевых работал на первобытном токарном станке…

— Надо спросить Марину Павловну, — в тон комиссару сказал Сергей, — у нее склонность к архивной работе.

Они посмеялись.

А что, может, комиссар и недалек от истины. Говорят же: в каждой шутке — только доля шутки. Почему бы и нет?

Автомат работал не спеша, в строгом ритме, и казалось, поглядывал на Сергея — здорово, а? Сергей и сам видел, что здорово. Точно суппорт самостоятельно решал, чем и в какой последовательности обрабатывать деталь. Подъезжал, протачивал канавку, затем отъезжал, поворачивался на одну четверть, и в рабочем положении оказывалось сверло. Затем метчик, отрезной резец… И вот уже по лотку скользит в накопитель готовая деталь. Сергей наклонился и взял ее в руки: нечто похожее на гайку, но не стандартную, а более сложной конфигурации.

Сергей оглянулся: ни Буренкова, ни Апазова по-прежнему не было видно. Пора уходить. Там Вальтер совсем извелся в ожидании. Интересно, где это работнички пропадают? Больше ждать нельзя… И стоял, не двигаясь. Ему нравилось здесь все: умная работа станков, запах горячего железа, машинного масла, легкое шипение, с каким кулачки зажимали заготовку, словно токарный станок, как японцы при встрече, втягивал в себя воздух от почтения к человеку.

За токарной группой, между столбами стояли высоколобые, носатые сверлильные станки. И при каждом — персональный рабочий. Сергей подошел поближе.

— Скажите, разве сверлильные не делают автоматами?

Парень в пижонском комбинезоне, простроченном желтыми нитками, с заклепками, как джинсы, обернулся, блеснул золотым зубом.

— Никак турист?

— Хуже, — печально сказал Сергей, — пэтэушник. Пакую для вас шашлычницы.

— Ну это, положим, не для меня. Лично я уважаю котлеты. А сверлильные редко делают автоматами. Трудно наладить подачу деталей. Учись, может, тебя светлая мысль озарит, придумаешь.

Сергей не успел ничего ответить. Из-за столба, как чертик из табакерки, выскочил жизнерадостный Виталик Буренков. Вид у него был самый деловой: спортивный костюм, красные кеды и черный берет набекрень, как у киношных десантников.

— Серега! А я смотрю, понимаешь, и вижу!

— Пойдем, разговор есть…

Они вышли на лестничную площадку. Сергей не стал ходить вокруг, спросил в упор:

— Тебе не надоело стружку возить?

Виталик улыбнулся, вытащил из кармана горсть леденцов, бросил несколько штук в рот. По его виду нельзя было сказать, что он переутомился.

— Надоело, а что делать?

— Не знаю. Я сейчас поцапался с инспектором по техобучению из-за этого… Вот, пришел посоветоваться.

Виталик перестал улыбаться.

— Ты это серьезно?

— Вполне.

— Даешь… Тебе что — больше всех надо?

Сергей начал злиться:

— Почему больше? Мне надо столько, сколько и всем. Только, чтобы дело делать, понял? Когда-то надо решать эту проблему. Поэтому я и пришел к тебе…

Виталик замялся:

— А я здесь при чем? У меня одна проблема: где бы ни работать — лишь бы гроши платили.

— Да пойми ты, деньги же на ветер летят!

— Чьи?

— Государственные, чьи же еще?

Виталик насмешливо скривил губы:

— Нашел о чем переживать. Государство богатое — выдержит.

Сергей замолчал, глядя в окно суженными от злости глазами. А что, собственно, он ждал от Буренкова? Этому все до лампочки, кроме тряпья и дисков…

— А где Апазов?

Виталик оживился:

— У начальника цеха в конторке. У них художник заболел, так Витька сам вызвался какой-то график нарисовать. Видал, как карьеру надо делать?

Сергей через силу улыбнулся и похлопал Буренкова по плечу:

— Давай, старик, вкалывай дальше. Гроши — вещь полезная.

— А ты думал?! Я на аппаратуру коплю. Батя сказал: хочешь иметь — заработай.

В конторке начальника цеха сидел в одиночестве Виктор и писал заглавие графика плакатными перьями. Сергей отказался сесть. Если раньше он еще сомневался, то теперь был почему-то уверен, что пришел напрасно. И не из-за Виталия.

— Виктор, мы решили потребовать, чтобы наша практика стала настоящей. Хватит бегать на побегушках.

Апазов опустил ручку с пером в стакан и сел, осторожно отодвинув график в сторону. На его продолговатом лице с умными серыми глазами и твердым ртом не отразилось ни удивления, ни одобрения, ни порицания.

— Кто — мы? — спросил он, впрочем, и без особого интереса.

Но Сергей решил высказаться до конца. Раз пришел.

— Мы с Вальтером. Я только что поругался с инспектором по техобучению. Разошлись по нулям. Хотел бы знать твое мнение.

— Глупо. Какой смысл?

— Пусть так. Смысла не было, но проблема-то осталась? Что скажешь?

Апазов опустил глаза, помолчал. Потом спросил:

— До завтра терпит?

Сергей опешил:

— До завтра? А что изменится?

— Видишь ли, я должен дома посоветоваться. Тебе это странно слышать?

Сергей пожал плечами:

— Почему? Я ведь тоже не сирота.

И, не прощаясь, пошел к себе в цех. Обалдеть, думал он с горечью, одному на все наплевать, а другой каждый шаг рассчитывает с логарифмической линейкой. Или на семейной ЭВМ. Скорее всего ребята правду говорили, что Витька пошел в училище, чтобы заработать себе рабочую биографию. А что? Вполне. Закончит после институт, начнет рвать карьеру зубами: «Я сам начинал с рабочих. Был слесарем…» Да, такому все пути открыты. Ловко! И ничего не скажешь — все правда. У него отец какой-то важный исполкомовский деятель, мог запросто сынка в институт определить… Говорят, что отец Витьки даже с трибуны большого собрания выступал, хвастался сыном-пэтэушником…