Они пришли за двадцать минут до начала совета и демонстративно уселись в кресла возле журнального столика в приемной директора, не обращая внимания на секретаршу Риту. Когда Рита появилась в училище, ребята тут же прозвали ее Марго, в отместку за высокомерие, с которым она относилась к пэтэушникам.

— Вы пришли на совет? — спросила Марго, поправляя перед зеркалом белые кудряшки. — Выйдите в коридор и ждите там, пока вас вызовут.

В другое время Сергей не стал бы связываться, но сегодня он и без Марго чувствовал себя как на острие иголки.

— Мы будем ждать там, где считаем нужным, — хмуро ответил он.

— Как ты разговариваешь?! — возмутилась Марго.

— А ты еще ножкой на нас топни, — подсказал Вальтер.

Сергей хотел добавить, что не стоило идти на работу в ПТУ, если так неприятны сами пэтэушники, но не успел. В приемную деловой походкой вошла Бронислава. В строгом костюме, модельных туфлях, волосы подобраны — выглядела она что надо. «Точно в театр собралась или на праздник», — с неприязнью подумал Сергей.

— Явились, голубчики? Прекрасно, — сказала Бронислава.

— Бронислава Борисовна, что же это такое, — капризно сказала Марго, — я им говорю: идите в коридор и там ждите, пока вызовут, а они не идут… и еще грубят…

— И здесь успели? — удивилась Бронислава Борисовна. — Просто как с цепи сорвались. Выйдите, раз вас просят.

Ребята молчали. Бронислава, видимо, сразу поняла, что ребята не собираются выполнять приказание, но поднимать скандал перед советом, было не в ее интересах. В конце концов ждать в приемной правилами не запрещалось. Она взглянула на часы и оживленно сказала:

— У меня есть еще немного времени. Риточка, я зайду к Борису Егоровичу на минутку.

Марго кинула на ребят возмущенный взгляд и села за стол. Делать ей было нечего, она смотрела в окно, покусывая кончик фломастера. В светлых глазах ее жила смертельная скука.

Вчера Ваня почти до часу ночи сидел у Димитриевых, обсуждая сегодняшний совет. Самым трудным оказалось отговорить Марину Павловну от твердого намерения пойти в училище и потребовать слова на совете.

— Ба, ну зачем? Я сам уже достаточно взрослый… Не надо тебе никуда ходить, — просил Сергей.

Марина Павловна никогда не упрямилась, но на этот раз она словно закусила удила.

— Я обязана сказать вашему Перову как старшему мастеру все, что я думаю по этому поводу.

— Марина Павловна, поверьте, Сергей скажет сам все, что надо, — убеждал ее Ваня.

— Да, но у Сергея нет опыта полемиста, а Перов ваш — демагог…

Конец дискуссии положил звонок комиссара. Он сказал Марине Павловне, что ничего страшного не ожидается. Во-первых, исключать из училища имеет право только педагогический совет, а он соберется только в сентябре, когда все педагоги будут на месте, а во-вторых, если такое случится, то ее обязательно пригласят… но до этого скорее всего не дойдет.

— Завтра вопрос будет обо мне, — смеясь, закончил комиссар, — а я уже достаточно взрослый…

После разговора бабушки с комиссаром Сергей расстроился окончательно. Ему было бы намного легче, если бы вызвали и наказали только его. А так получалось, что он вместо себя подставил других…

Затишье в приемной было недолгим. Постепенно начали собираться члены совета. Первым появился Никодим Ильич. Марго встрепенулась:

— Никодим Ильич, я вам не буду нужна? У моей сестры сегодня день рождения… Надо маме помочь.

— Позавчера, кажется, был день рождения вашей тети? — с некоторой долей ехидства спросил директор.

Марго и глазом не повела:

— Вы знаете, у меня так много родных! Я и сама путаюсь, когда и у кого день рождения.

— Хорошо. Идите.

Ребята встали:

— Здравствуйте, Никодим Ильич.

— Здравствуйте, сидите, сидите… Придется вам набраться терпения, пока очередь дойдет до вас. Рита, дайте юношам свежие журналы, чтобы не скучали.

Затем, громко переговариваясь, прошли в кабинет заместитель директора по учебно-производственной работе и завуч. За ними начальник технического отдела, помощник по АХЧ, врач, физрук, военрук… Заместитель директора по учебно-воспитательной работе, парторг… Все они проходили через приемную, занятые своими мыслями, делами, и никто не обращал внимания на двух ребят. Только секретарь комитета ВЛКСМ Костя подошел и сел рядом.

— Что у вас случилось? Я ничего толком не знаю… Только из отпуска и сразу на семинар… Могли бы и разыскать меня, посоветоваться.

Учащиеся хорошо относились к Косте. За два года в училище сменилось четыре секретаря, и Костя был первым, с кем можно было поговорить откровенно, по душам. Он не строил из себя всезнайку, не выпячивал свою образованность, хотя и кончил университет. Вообще, он был свой парень и Сергей ответил ему искренне:

— Закрутились, Костя. Практика у нас сейчас здорово пошла. Я и забыл обо всем этом, честно.

— Тогда из-за чего шум?

— Из-за Брониславы…

— Ладно, — сказал Костя, поднимаясь, — разберемся.

Настроение Сергея после разговора с Костей несколько повысилось.

Утром, по настоянию Вальтера, они помчались на завод, чтобы хоть чем-то помочь наставнику. Савельич возился у станка, подгонял каретку.

— В старом все старое, — сказал он, — нож, правда, в порядке, придется направляющие подшабрить…

Они дружно проработали до обеда, и Савельич ни слова не говорил им о предстоящем совете. После обеда в заводской столовой Савельич, как правило, заваривал у себя в слесарке крепкий чай, и они пили его из эмалированных кружек с мелко наколотыми кусочками сахара. Савельич признавал чай только вприкуску. Но сегодня старик не собирался чаевничать.

— Переодевайтесь, сынки, и бегом в училище.

— А как же вы? — спросил Вальтер.

— Да уж как-нибудь, — Савельич засмеялся, — авось без вас не пропаду… А вы там смотрите, чтоб каждое слово к делу, поняли?

— Обязательно, — сказал Вальтер, — только они нас и спрашивать не будут, вот увидите.

— Это еще почему? — Савельич нахмурился. — А вы не сдавайтесь. Не какие-нибудь бездельники — рабочие люди. На этом и стойте.

Члены совета занимали места. Не рассаживались, а занимали. Некоторые старались непременно попасть за приставной стол, поближе к директору. Места за приставным столом считались престижными, и те, кому они доставались, чувствовали себя как бы выше рангом тех, кому остались стулья вдоль стен. Самым унизительным считалось сидеть у двери.

Никодим Ильич наблюдал за этой, внешне совершенно незаметной, суетой с потаенной усмешкой. Когда он еще не был директором, то на всех совещаниях принципиально садился у двери и тихо веселился, наблюдая за «чайной церемонией». И не мог понять, как могут взрослые, уважаемые люди придавать значение подобной ерунде? Какая, в сущности, разница, где сидеть, ведь главное, чтобы у тебя было ЧТО сказать.

— Начнем, товарищи? — спросил он, когда шум и скрип стульев несколько поутих. — Помимо вопросов, которые были объявлены заранее, появился еще один, и, если не будет возражений, я бы предложил обсудить его первым номером. Речь идет о докладной Брониславы Борисовны. Она настоятельно просит обсудить докладную на совете. Какие будут мнения?

Члены совета, переглядываясь, пожимали плечами. Во-первых, докладная Брониславы была для большинства новостью, а во-вторых, все понимали, если директор вынес на обсуждение, значит, решил дать докладной ход. Кто же станет возражать? И только Перов высказался вслух:

— Бронислава Борисовна подняла очень важный вопрос.

Никодим Ильич нажал кнопку, но тут же вспомнил, что отпустил Риту на еще один день рождения, и повернулся к физруку Анатолию, Ивановичу, как к самому молодому члену совета:

— Анатолий Иванович, будьте добры, пригласите сюда двух юношей, которые тоскуют в приемной.

Физрук, сидевший недалеко от двери, встал, молодцевато расправил плечи, точно его ждала нешуточная схватка, и вышел. Через несколько минут в кабинет вошли приглашенные.

Никодим Ильич встал.

— Прошу вас, товарищи, садитесь. Юноши, не стойте у двери. Бронислава Борисовна, мы слушаем вас…

Сергей и Вальтер сели рядом с Виктором Львовичем. От волнения у Сергея закладывало уши, особенно левое, после перенесенного в детстве воспаления. Вальтер внешне был спокоен, но уши стали красными, и Сергей успокоенно перевел дыхание — не одного его в дрожь кидает.

— Может, зачитать? — спросила Бронислава.

— Изложите лучше своими словами, — предложил директор.

Сергей слушал Брониславу и не мог понять: она намеренно все искажает или на самом деле увидела всё так, как рассказывает? Судя по ее словам, он начал издеваться над нею еще до начала работы и Брониславе с большим трудом удалось заставить группу идти на практику. Но он, Сергей Димитриев, не сразу пошел в цех, а отправился в заводоуправление и нахамил «всеми уважаемой Надежде Викторовне, которая прикладывает столько сил, чтобы обеспечить всех пэтэушников работой»… Возмущенным сотрудникам еле удалось выставить хулигана из отдела… Сбил с толку наивного Быкова, который сам никогда бы «до подобного не додумался»… Запятнал честь училища, опозорил коллектив на весь завод…

— А почему они все-таки ушли? — спросил военрук. — Вы не пытались выяснить?

— Конечно пыталась. Но вы же знаете, такие закоренелые типы, как Димитриев, могут только хулиганничать. Но меня возмущает то, что мастер Шалевич берет их под защиту и оправдывает их поступок. Я категорически не согласна с педагогическими принципами Шалевича.

И села, нервно теребя платочек. В кабинете наступила тишина. Многие были растеряны, поскольку не ожидали, что докладная Брониславы примет такой крутой характер.

— А какие, собственно, у Шалевича педагогические принципы? — с удивлением спросил заместитель директора по учебно-воспитательной работе. — С чем вы не согласны?

Бронислава снова встала и взялась обеими руками за спинку стула.

— А с тем, Юрий Александрович, что Шалевич ведет себя с учениками запанибрата. Покрывает их проступки, забывая наш главный принцип: нарушил — должен быть наказан. Шалевич рассуждает с учениками о вещах, которые они не понимают и не должны даже знать. Поэтому они забывают, кто они такие, и позволяют себе наводить критику на взрослых. В чем дело? Их поставили паковать шашлычницы, значит, должны паковать, а не рассуждать. Все остальное не их ума дело. На это начальство есть.

Все заговорили разом. Слова Брониславы задели всех, хотя и с разных точек зрения, — некоторые возмущались, другие одобряли, только Виктор Львович невозмутимо молчал, точно все сказанное Брониславой его не интересовало. Сергей ждал, что комиссар сейчас встанет и разоблачит Брониславу, объяснит всем, как было на самом деле, но Виктор Львович молчал, поглаживая бороду, точно пришел сюда сам по себе и не имеет к ребятам никакого отношения. «Почему он молчит?» — терзался Сергей.

— Минуточку, товарищи! — Никодим Ильич постучал карандашом по графину. — Среди нас двое учащихся. Давайте спросим в чем дело, а потом перейдем к обсуждению. Димитриев, ты расскажешь или Быков?

Сергей вскочил:

— Лучше я.

— Почему лучше? — спросил Костя.

— Потому что, если бы не я, Вальтер сам…

— Неправда! — перебил его Вальтер. — Если бы я не хотел, меня бы никто не заставил.

— Вот видите! — воскликнула Бронислава. — Они даже здесь не умеют вести себя!

Никодим Ильич снова постучал по графину.

— Успокойтесь, Бронислава Борисовна… Мы слушаем тебя, Сергей.

Но Сергей молчал. Все убедительные, умные и нужные слова выпали из памяти, и на уме вертелась только одна фраза, которую он готовил для директора еще тогда, когда надеялся, что Никодим Ильич вызовет его. А, была ни была, решил Сергей и нервно откашлялся.

— Никодим Ильич, по инерции нельзя подниматься к вершинам. По инерции можно только катиться вниз. Или некоторое время двигаться по прямой, но тогда вступит в силу закон погашения движения, и мы остановимся…

— Ничего себе, — негромко сказал кто-то слева.

— А мы талдычим — дети, дети… — иронически сказали справа, но Сергей не обратил внимания на возгласы. Он смотрел на директора и ждал, что тот сразу все поймет и не заставит их оправдываться, опровергать слова Брониславы, — это было бы даже унизительнее ее окриков.

Зам по воспитательной Юрий Александрович повернулся к Сергею всем корпусом и сказал:

— Убедительно, но какое это имеет отношение к вашему поступку?

— Самое прямое, — сказал Вальтер и встал рядом с Сергеем. — Получается разрыв… В училище нам говорят одно, а на практику приходим — все другое… И это из года в год. Получается, что живем по инерции. А после выпуска, опять в ученики? Кому-то, может, и выгодно, чтобы мы ничему не научились…

— Товарищи, Никодим Ильич! А ведь парни дело говорят! — взволнованно воскликнул Костя.

— А кто вам позволил ходить в заводоуправление? — спросил Перов. — Вы разве не знаете, что для этого существует мастер.

— Когда Виктор Львович заболел, я пошел к инспектору по техобучению, но она со мной разговаривать не захотела. Будете делать, что вам приказано, и все. Я напомнил ей, что обеспечивать учащихся настоящей практикой ее обязанность…

— Нет, вы слышите? — не удержалась Бронислава. — Он напомнил! Да кто ты такой? Кто дал тебе право напоминать старшим?!

В кабинете снова поднялся невообразимый шум. Никодим Ильич поспешно встал.

— Товарищи, я думаю: вопрос ясен? Отпустим ребят?

— Нет уж позвольте, — сказал Перов, — я хочу добавить, Никодим Ильич, что Димитриев и Быков совершенно оскорбительным образом отказались писать объяснительную записку, когда я, как старший мастер, потребовал ее.

— Отказались? — переспросил директор. — Димитриев, почему?

Сергей посмотрел на багровое лицо Перова, на остатки волос, тщательно маскирующих лысину, и неожиданно представил себе Перова в коричневой сутане, подпоясанной веревкой… Отличный получился бы монах: неистовый и тщеславный.

— Видите ли, — негромко сказал Сергей, — когда тебя обзывают щенком, невольно начинаешь лаять.

Никодим Ильич усмехнулся:

— Ладно, иди… философ.

Они вышли в приемную. Здесь было прохладно, во всяком случае, по сравнению с духотой в кабинете. Сергей потряс прилипнувшую к спине и груди распашонку и в изнеможении плюхнулся в кресло.

— Воды… — простонал он.

Вальтер налил из графина воды, напился сам и принес другу.

— Пей, Аника… Ну, что скажешь? Какое впечатление?

— Давай немного помолчим, — взмолился Сергей.

— Обязательно, Меньше надо острить…

— Да уж, — согласился Сергей, — но как представил себе Долдона в рясе, не удержался.

— В какой рясе?

— Монаха-капуцина… Я всегда думал, кого он мне напоминает? А сегодня дошло.

Из кабинета слышались громкие голоса, но отдельные фразы тонули в общем шуме. Шум внезапно утих, и ребята отчетливо услышали голос своего комсомольского вожака:

— Товарищи, я недавно в училище, мне трудно судить пока о производственных моментах, но о нравственной атмосфере кое-что скажу. Вот вы, Бронислава Борисовна, кричали сейчас Димитриеву: «Кто ты такой? Кто дал тебе право?» Добавьте к этому: «Как смеешь, быдло?» и все станет на свои места: барыня и крепостные… Откуда у вас это пренебрежение человеческим достоинством? Вы забываете, что имеете дело не с рабами, а с комсомольцами, советскими людьми, с будущими рабочими, наконец.

— Это неслыханно! Это… это инсинуации! — воскликнула Бронислава.

— Нет, это правда, — резко поддержал Костю директор. — Я уверен, что именно в этом стиле вы разговаривали с юношами. По существу, вы, мастер, спровоцировали их на грубость. Это недопустимо.

Послышались возгласы:

— Значит, быть с ними запанибрата, как Шалевич?

— Шалевич прав! Нельзя воспитывать абстракцию… Только индивидуальная работа!

— А нарушителей теперь не будем наказывать?

— Товарищи, почему молчит сам Шалевич? Виктор Львович, вам нечего сказать?

Сергей вопросительно взглянул на Вальтера: что делать? Ситуация складывалась неловко, точно они специально сели здесь подслушать разговор. Вальтер кивнул на дверь: дескать, пошли отсюда… Но в это время заговорил комиссар, и ребята остались в приемной.

— У нас с Брониславой Борисовной давно сложились полярные взгляды на воспитание… Странная вещь, не правда ли? Мастера, в большинстве своем имеющие среднее образование, воспитывают ребят, а педагоги читают предметы.

— Ну, это вы перехватили, — обиженно сказала завуч.

— К сожалению… Чуть что, педагог кричит: «Мастера сюда!», «Иди за мастером…» Непорядок в столовой: «Где мастер? Почему он не работает с группой?» Да откуда педагогу знать степень сложности группы? Один мастер получил с набором трех сложных красавцев, взял и на ближайшем педсовете отчислил. И сразу группа хорошая. Разве не так, Бронислава Борисовна? По-моему, не было у вас набора, чтобы вы одного-двух не отчисляли… Я думаю, настала пора учитывать, прежде всего, динамику развития группы, ее рост, сплоченность, гражданскую активность ребят, а не считать главным показателем: ходит группа в столовую строем или нет.

— А у вас были когда-нибудь отчисления? — спросил военрук.

— Не было. И надеюсь, не будет. Свои педагогические принципы Бронислава Борисовна сформулировала предельно четко. Не буду спорить. Но я, товарищи, совершенно серьезно считаю поступок Димитриева и Быкова своей педагогической удачей…

— Ну, Виктор, ты даешь!

— Вот это повернул: с ног на голову!

— Послушайте, это же интересно! — крикнул Костя. — Нельзя ли подробнее?

— Пожалуйста. Подобное безобразие с практикой длится из года в год, но прежде ребятам было, видимо, все равно, что делать. Жили по принципу Брониславы Борисовны, что характерно. Приказано плоское таскать, круглое катать — таскали и катали. А этим не все равно. Они болеют за общее дело. Они не хотят жить, учиться, а потом работать кое-как… Конечно, с такими ребятами работать гораздо сложнее, но это и прекрасно! Эти ребята уже не потерпят оскорблений, потому что у них есть чувство собственного достоинства, без которого не может быть гражданина и рабочего. И не может быть нравственного человека.

— Никодим Ильич, почему сложилось такое положение с практикой? — спросил Костя. — Разве заводу не нужны кадры?

— Еще как нужны. Но в планах цехов не предусмотрена оплата работы пэтэушников. Нет у них ни средств, ни времени, ни инструмента, ни спецодежды — все это ложится балластом на плечи цеха и того же начальника, у которого и так забот полон рот… Большие заводы или цеха еще как-то выкручиваются за счет нехватки станочников, а если цех маленький? Где возьмут деньги на их оплату?

— Сейчас, после постановления о базовом предприятии, должно многое измениться, — бодро сказал Перов.

— Вряд ли, Борис Егорович. Если бы в этом постановлении было четко указано: на подготовку кадров завод обязан отчислять, допустим, полпроцента или процент от суммы прибыли, тогда дело сдвинулось бы с мертвой точки, а так… сказано: из фондов предприятия. Очень шаткая формулировка. Я был позавчера у директора завода. Говорю: нам надо срочно заменить сорок станков. Он даже руками замахал: «Нет у меня для тебя ничего». У тебя же есть фонды, сказал я, ты обязан. А он смеется: «Есть фонды, но для себя. Если я на заводе не сменю станки — с меня спросят, а за тебя меня никто не потревожит. Так что иди, дорогой, нет у меня для тебя ничего и в ближайшее время не предвидится…».

А теперь несколько слов о том, что мы услышали. Думается, эта история может послужить поводом к коренной перестройке отношения педагогов и мастеров к ребятам. Да, да, товарищи. Докладная Брониславы Борисовны как доказательство от обратного. Нравственно и эмоционально дети формируются сейчас намного быстрей. Поток информации делает ребенка глубже, дает ему возможность оценивать события в их взаимосвязи, и поэтому у ребенка, а тем более у юноши, могут быть необычные по нашим меркам, глубокие суждения, которые мы все еще оцениваем как наглость.

Подумайте, мы сами усовершенствуем процесс обучения и воспитания, а не готовы к получению результатов. И поэтому не готовы к воздействию на нового подростка: знающего, грамотного, умеющего думать. Мы же сами ориентируем учащихся на умение самостоятельно трудиться, самостоятельно учиться. Наш основной лозунг: формирование личности происходит в деятельности. И учащийся, как следствие всего этого, научается самостоятельно мыслить. Сегодня решать огульно воспитательные проблемы нельзя. Можно работать, только реализуя индивидуальный подход, как это делает Виктор Львович. К сожалению, Бронислава Борисовна, должен сказать вам, что настала пора подумать, а что мы знаем о детях? Общие формулировки из педлитературы двадцатилётней давности? Если говорить серьезно, товарищи, ведь мы же совсем не знаем учеников, на которых хотим воздействовать! Посмотрите, что происходит… Пытаясь получить круглого хорошиста по всем усредненным показателям, мы мерим всех одной меркой и тем самым давим индивидуальность и искореняем самостоятельность суждений. И что мы тогда получим? Тихих соглашателей? Людей без творческой инициативы, не умеющих противостоять косному мнению, если они его принимают за общественное?..

— Надо же, — как-то растерянно сказал Сергей, — а мы все на завод валили… Неужели нет ни одной проблемы, которая решалась бы просто? Копнешь один слой, а под ним оказывается второй, третий…

— Дважды два тоже, говорят, не всегда четыре. Ладно, хватит об этом, а то еще начнешь ноли уплотнять. Да и вообще, пойдем отсюда…

Они вышли, тихонько прикрыв за собой дверь. В училище не было ни души, только внизу, в вестибюле, дремала над газетой Ксения Андреевна.

— Скоро они там закруглятся? — спросила она, зевая.

— Трудно сказать, — ответил Сергей, — по-моему, все только начинается.

— А вас простили?

— Простили…

— Ну, а я что говорила? — обрадовалась Ксения Андреевна. — Покайтесь, дайте слово, что больше не будете, и простят… Ну, ладно, и хорошо. Только больше так не делайте.

— Не будем, — пообещал Сергей и спросил: — А что не делать?

Ксения Андреевна засмеялась, махнула на него рукой.

— Да откуда я-то знаю? Все говорят: училище подвели, на весь завод опозорили… Дыма-то без огня не бывает.

— Всегда не бывает? — все так же серьезно спросил Сергей.

— Да ну тебя… что-то ты больно умный стал. Хорошо ли это, Сереженька?