Улицы за это время сменили наряд. Когда ребята бежали в училище, улицы были разлинованны на две полосы — слепяще солнечную и мягкосерую, теневую. Жара на солнечной была, как на экваторе. В детстве Сергей так и представлял себе экватор: жаркий золотой пояс вокруг земного шара. А сейчас небо занавесилось белесой кисеей. Солнце цедило лучи сквозь кисею, и казалось, что дома и улицы, весь город, вместе с Невой и сверкающим богатырским шлемом Исаакия, накрыт светлой, неспокойной сеткой. Но зато и не было изнуряющей жары.

— Пешком? — спросил Сергей.

— Обязательно, — сказал Вальтер, — хоть мозги проветрим.

Они часто ходили домой пешком. Когда времени было мало, то шли солдатским шагом, как бы с черного хода: по Среднему до Тучкова моста, а там по Ждановской, Чкаловскому до своей родимой Большой Зелениной. А если время позволяло, ребята доезжали до Дворцовой площади и шли по набережной мимо Эрмитажа, Музея Ленина, до Кировского моста.

У Кировского моста, как утверждала Марина Павловна, была парадная дверь на Белокаменный остров — Петроградскую сторону. Когда Сергей был совсем маленьким школьником, а у Марины Павловны еще не так сильно болели ноги, они ехали к Кировскому мосту и оттуда шли домой пешком. Бабушка подробно знакомила внука с его владениями.

Здесь, на белокаменном острове, еще жила история, не стертая новостройками. Взять, например, проспект имени Горького. Раньше он назывался Кронверкским, потому что шел вдоль кронверков — укреплений Петропавловской крепости. Пушки береговой артиллерии ставили на кронверки, поэтому и сами пушки, и укрепления назывались одинаково — кронверками. В петровские времена весь прилежащий район был заселен пушкарями и литейщиками. Тогда мастерские, которые имели дело с огнем, не оставляли внутри крепостей. С той поры все изменилось. На месте кронверков раскинулся парк Ленина, но в память о том времени и сегодня есть на острове улицы: Большая и Малая Пушкарская, Кронверкская…

А дом политкаторжан? Его строил в двадцатых годах архитектор Гигелло. Строил так, как представлял себе прекрасную жизнь в будущем, — без кухонь, с общими комнатами отдыха… В глубине, за домом политкаторжан и странным архитектурным изыском с сотней колонн, «живет» домик Петра. С этого домика и начался весь наш прекрасный и огромный город.

Две реликвии, к которым Марина Павловна относилась с особым почтением, были на острове. Домик Петра и дворец Кшесинской, ныне здесь Музей Революции. Когда бабушка привела Сергея сюда и показала балкон, с которого говорил Ленин, Сергей удивился, что дворец такой маленький. Он-то представлял себе огромное здание и площадь, как у Финляндского вокзала.

— Ба, лучше бы Ленин выступал во Дворце Кирова или в Молодежном. Они же больше.

— Тогда этих дворцов еще не было. И появились они только потому, что был Ленин и была Революция.

Тогда Сергей впервые задумался над тем, что Ленин жил, боролся, мучился в ссылках, но так и не дожил, не увидел новые прекрасные дворцы, стадионы… Никогда не летал на самолетах, не узнал, что мы победили фашистов.

— Пойдем по Введенской или по Большому? — спросил Вальтер, когда они миновали бывший сад-аквариум, где нынче Ленфильм, и дом, где когда-то жил и работал непохожий ни на кого Петров-Водкин. Марина Павловна утверждала, что у него не было предшественников. Она никого не знает, кто работал бы так, как он. Поэтому его так долго и не признавали. «Люди вообще с трудом принимают новое, — говорила она, — к этому нужно относиться спокойно. Волноваться следует, если принимают сразу. Значит, в твоем новом слишком мало нового».

— На Большом народу — не повернешься. Лучше по Введенской, — сказал Сергей.

«Хорошо, что новостройки почти не затронули старую часть района, а растут, в основном, за Приморским шоссе, в Ждановском районе, — думал он. — Конечно, никто и спорить не станет, в новых домах жить комфортнее, но лучше все-таки жить в доме, имеющем собственную историю. Точно и сам включаешься в историческую цепь событий и судеб».

Вальтер задумчиво шагал рядом, сунув руки в карманы, и тихонько насвистывал песенку Антонова «Под крышей дома своего». Как странно, подумал Сергей, неужели Вальке перекинулись его размышления о новостройках и старых домах, населяющих белокаменный остров?

— Валька, ты о чем сейчас думал?

— Да так, ни о чем серьезном. Думал, что закончим с батей ремонт, он возьмет отпуск и двинем мы с ним к родне в Ярославскую область.

— Слушай, а почему твои вообще из деревни уехали?

— Потому что наша деревенька была признана неперспективной, хотя и луга там заливные, и молока, мяса давали государству сверх плана. В общем, закрыли школу, магазин… Полный возврат к темным временам. Батя мой тогда только из армии вернулся, свадьбу сыграл. Съездил он в район, а там ему сказали, что не его ума дело. Начальству виднее. Ну, он обиделся, отказался в район переезжать, хоть и звали его на машинно-тракторную станцию, забрал мать, бабку — и в Ленинград. Здесь его сразу взяли, он ведь и в деревне в кузне работал… А мать до сих пор по своим коровам тоскует. Про бабку я уж и не говорю… Странное дело, Серый, я-то в городе родился, а в деревню тянет… А тебя?

— Нет. Да у нас и нет никого в деревне. Последний предок уехал в Питер на заработки еще при Елизавете.

— А меня тянет, — грустно сказал Вальтер, — гены, что ли?

— Тогда и у меня должны быть гены.

— Должны! Да они у тебя давно выветрились! — Вальтер засмеялся. — Марина Павловна считает, что ты в нее удался, а я думаю, что Славка в нее.

Сергей почувствовал себя задетым.

— С чего ты взял?

— Прадед твой по горам лазил, Марина Павловна всю жизнь то по тайге, то по болотам, отец из командировки в командировку, и Славке на месте не сидится… Не геолог — моряк, но тоже бродяга. Разве не так? А ты в кого-то другого… Может, в мать? Ой, я и забыл! Ты, Серый, в комиссара пошел, раз Бронислава так тебя ненавидит. Маяк! Савельич знает, что говорит.

Сергей вспомнил, как на днях они пили после обеда чай в мастерской Савельича и Вальтер сказал удивленно:

— Никак не пойму, за что Бронислава комиссара терпеть не может? Он же ей ничего плохого не сделал.

— Она для него просто не существует, — подхватил Сергей.

— Вот за это и ненавидит, — сказал Савельич и пошел к водопроводному крану сполоснуть свою кружку.

Сергей задумался, Ну, один человек не обращает внимания на другого, разве за это ненавидят? Ненавидят за дело, а таких дел между Брониславой и комиссаром просто быть не может, такие они разные люди.

— Я давно заметил, — продолжал Савельич, когда вернулся в мастерскую, — вот к примеру, если кто лучше других работает да с выдумкой, с огоньком, так к нему сразу начинает цепляться всякая нечисть. В темноте шебаршить-то способнее, а такие люди, как Виктор, — маяки. Светят сами да еще и высвечивают тех, кто только делает вид, что работает, или приспособился к Советской власти, на показухе выезжает.

— Значит, всегда ругают тех, кто впереди? — спросил Сергей.

— Тех, кто с краю, — поправил Савельич, — сильно отставших и сильно передовых. Для приспособившихся серединка — милое дело. Как говорят, снизу не дует и сверху не каплет…

— Но вас же не ругают…

— Ко мне, сынок, другой счет. Я ведь давно работаю, это тоже поимей в виду. А раньше все было, да зубы пообломали. Тут такое дело, я работаю со станками, результат сразу виден. А Виктор людей воспитывает… Он сегодня, может, на десятки лет вперед работает. Это же не гайку сегодня сменил, а завтра на станке план дают. А у людей, особенно у начальства, терпежу нет. Хотят, чтоб как в сказке, — раз, два и новый человек воспитался. Вот вы у меня, к примеру, уже новые…

— Так уж и новые, — польщенно возразил Сергей.

— А как же? Грамотные, руки есть — хорошими мастерами станете со временем. Вот только одно…

Савельич замолчал. Голубые глазки лучились ехидством. Сергей и Вальтер тоже молчали, гадая, что им приготовил лукавый старик.

— Вот только ума бы вам побольше, — продолжал Савельич в том же ласковом тоне, — чтобы поняли, что спешка в нашем деле, как микроб. Не спешите, делайте, как положено, а сноровка придет вместе с опытом. Конечно, надо стараться выполнить работу в срок, но если не успеваешь, все одно не халтурь. Сделаешь в срок да халтурно, люди забудут, что в срок, и будут помнить, что ты халтурщик. А припозднишься, но сделаешь хорошо, люди забудут, что припозднился, но запомнят, что ты сделал хорошо, вот как я себе рассуждаю.

Сергей рассказал об этом разговоре бабушке, и Марина Павловна восхитилась мудростью их наставника. Сергею было приятно слушать ее похвалы, точно хорошие слова каким-то образом грели и его. Тём более что в цеху их с Валькой уже звали: «Сынки Савельича». Значит, признали.

Возле дома Сергея они неожиданно встретили Полинку Воробьеву, которую в школе за всезнайство, способность проникать в чужие дела, которые ее совершенно не касались, ребята звали Интерпол. Воробьева прогуливалась с белым клубком шерсти, оказавшимся болонкой Соней. Шерсть закрывала Соне глаза, и она от злости тявкала на весь мир.

— Привет, Воробьева! — галантно сказал Вальтер. — Пошто слепую животину мучаешь?

— Не беспокойся, она все отлично видит, — сказала Полина.

Сергей смотрел на нее во все глаза. Да разве это прежняя Интерпол? Куда делась белая мышка с острым носиком и вечным голубым бантом, обреченно болтавшимся на коротких бесцветных волосах? Перед ребятами на тонких каблучках кокетливо стояло белокурое чудо в джинсах. И чудо прекрасно сознавало свою неотразимость.

— Ой, мальчики, как хорошо, что я вас встретила! Сколько же мы не виделись?

— Лет двести, — предположил Вальтер.

— Боже, неужели я так старо выгляжу?

— Ты выглядишь, как Золушка на балу во дворце, — искренне сказал Сергей, поймав себя на том, что ему просто нравится стоять и смотреть на Полинку. Она засмеялась и погрозила ему пальцем.

— Фу, Димитриев, ты все такой же насмешник! Лучше скажи, почему вы на выпускной вечер не пришли? Маруся говорила, что послала вам пригласительные билеты.

— Новое в мире фантастики, — иронично сказал Вальтер.

— А вот и нет! — Полина сделала вид, что обиделась, и горделивым жестом отбросила волосы за спину. Знала, что и жест и волосы будут со стороны выглядеть красиво.

— Но мы ничего не получали, — не желая обижать Полину, мягко сказал Сергей.

— Странно, — передернув плечами, недоверчиво сказала Полина и перевела ласковый взгляд на Вальтера. — Ой, какой же ты стал большой… Просто не узнать! А почему ты мне никогда не позвонишь, Вальтер? Неужели мы не нашли бы о чем поговорить?

«Коза, — вдруг подумал Сергей, — беленькая глупенькая козочка на каблучках-копытцах… И глаза у нее козьи. Бессовестные. Нашла кого очаровывать — Вальку! Делать ему нечего…»

— И Нарыкова жаловалась, что ты, Сереженька, ей никогда не позвонишь. Загордился, да?

— Конечно. Я же учусь в ПТУ! Нарыкова это хорошо знает.

Так ей, чтобы знала! Неужели Маруся настолько изменилась, что взяла к себе в доверенные Полинку?

Болонка залилась мелким, злобным лаем. Она просто захлебывалась злостью, как слюной. То ли ей надоело слушать, то ли рассердило, что хозяйка интересуется кем-то другим. Полина взяла этот клубок шерсти на руки и, нежно поглаживая, защебетала:

— Ах ты моя масенькая… Ну успокойся, успокойся…

— Воробьева, а чем ты сейчас занимаешься? — спросил Вальтер, которому надоело смотреть на эту нежную сцену.

Полина улыбнулась ему, как бы отдельно от Сергея:

— Готовлюсь в институт.

— В какой?

— Только не упадите… В радиотехнический.

Хорошо, что предупредила. Могли бы и упасть. Вальтер вскричал:

— Старуха! Да для тебя тройка по физике была подарком судьбы! На чудо надеешься?

Полина едва улыбнулась с превосходством опытного человека, знающего, что и почем в этой жизни.

— Смешные вы… На чудо? На дядю. Он у меня в радиотехническом завкафедрой.

— Понятно, — сказал Сергей, — и нигде не жмет?

— Нет. — Полина пожала плечами, а болонка угрожающе заворчала. — Почему мне должно жать? Сейчас так все делают. Может, вы с Луны свалились и думаете, что Нарыкова… — Она осеклась и кокетливо засмеялась: — Ну, что это мы все о делах… Между прочим, у меня к вам поручение. Завтра у Нарыковой день рождения, ты еще не забыл, Сережа?

Не забыл. Только помнить себе не разрешал. Это будет первый день ее рождения без него. Каждый год в этот день Сергей утром приносил ей букет цветов, а вечером, тщательно одетый и причесанный, шел к ней на вечер с подарком, как правило, с какой-нибудь редкой книгой. Бабушка для этого накануне специально посещала букинистические магазины.

— Знал, знал и забыл, — сказал Сергей, — а ты, Вальтер?

— А мне-то с чего помнить? Нас на ихние рауты не приглашали, — сказал Вальтер.

— Так вот, мальчики, — непринужденно сказала Полина. — Маруся просила непременно привезти вас на дачу завтра. Будут все наши.

Сергей вопросительно взглянул на Вальтера. Может, поедем? И случай такой удобный. Тем более не сам напросился. Значит, ей тоже плохо… Вальтер пожал плечами и промолчал: решай сам, это твоя проблема.

— А во сколько? — спросил Сергей.

— К пяти часам. Все соберутся к электричке в пятнадцать десять. Я могу заранее взять билеты, чтобы вы не теряли время в очередях.

Официально рабочий день у них кончается в два часа, вполне можно успеть. Тем более что до вокзала рукой подать. И Маруся сама позвала, значит, ждет… Надо будет купить подарок или выбрать что-нибудь у бабушки в подарочном фонде. Там всегда найдется оригинальная вещица. Интересно, кто еще придет? Полинка сказала, что соберутся все наши… Значит, и Ефимов? Но тут Сергей вспомнил о Савельиче… Представил себе, как старик будет возиться у станка один в то время, когда они будут сидеть с Ефимовым за одним столом… Знать, что человек подлец и не подавать вида?..

— Нет, Воробьева. Спасибо за приглашение, но как раз завтра мы должны сделать срочную работу. Ничего, к сожалению, не выйдет.

Полина искренне огорчилась:

— Маруся обидится… Неужели отпроситься не можете?

— Не можем, — сказал Сергей, — скажи, Валька?

— Обязательно, — подтвердил Вальтер, — у нас, как в аптеке. Лекарства только по рецептам.

— Вы просто не хотите, вот и все! — сердито сказала Полинка и надула губы. — Я Марусе так и передам!

Она опустила болонку на землю и ушла не попрощавшись, гордо постукивая каблучками.

— Ты сейчас ко мне или домой? — спросил Сергей, глядя ей вслед. У него было такое ощущение, что с каждым Полинкиным шагом в его душе натягиваются и рвутся нити, связывающие его со школой, со всем тем миром, где Нарыкова может спокойно танцевать с Ефимовым, с миром, где все знают, как Полина собирается попасть в институт, и продолжают дружить с нею.

— Домой, — сказал Вальтер, — ремонт же…

— Я приду попозже.

— Сегодня не надо, Серый. Нам осталось немного дошпаклевать. А обои будем клеить в воскресенье.

— Как скажешь. Думаешь, Савельич за сегодня закончит станок?

— Вряд ли. Он же не рассчитывал, что придется направляющие шабрить. Да еще мы ушли на этот совет…

— Ну ладно. До завтра.

— Обязательно, — сказал Вальтер.

Но завтра не было. То есть оно было, но совсем другим. Потому что не стало Савельича. Он проснулся среди ночи от боли в сердце и не дождался, пока баба Фиса накапает из пузырька лекарство.

Сергей еще никогда не терял близких людей. Знал, что люди плачут от горя, но сам плакать не мог, хотя нередко плакал от обиды… Просто в груди у него поселилась какая-то непонятная тяжесть, и ни с кем не хотелось говорить. Даже с бабушкой. И еще одно чувство не покидало Сергея все дни, вплоть до похорон. Он не мог поверить. Словно вокруг него происходила чудовищная мистификация, какой-то общезаводской розыгрыш. А сам Савельич сейчас выйдет из мастерской, грузный, косолапый, в неизменной сетке, сквозь которую пробиваются седые волосы, вытрет ветошью промасленные руки и скажет, насмешливо поглядывая голубыми глазками из-под набрякших красноватых век:

«Ну, что вы пригорюнились, сынки? Не разгильдяи какие-нибудь — рабочий класс. На этом и стойте».

Ребята по-прежнему приходили в цех на час раньше, как было заведено Савельичем, и пытались закончить работу, которую не успел сделать наставник. Второй слесарь, работавший вместе с Савельичем, был в отпуске. Рабочие не подходили, не заводили разговоры, не лезли с советами. Несколько раз подходил Максим, смотрел, как ребята работают, и так же молча уходил. И Сергей был благодарен им. В конце концов чему-то же научились они за два года у комиссара и за это время у Савельича.

В день похорон гроб с телом Савельича привезли для прощания в заводской клуб. Виктор Львович вместе с Ваней зашел в цех за Сергеем и Вальтером. Сергей был уверен, что они придут первыми, но оказалось, что в клуб и даже на клубную лестницу уже не попасть. Да и во дворе они с трудом нашли место поближе к двери. Прощальные слова транслировались по радио, чтобы все могли слышать. Сергей слушал панихиду, и ему казалось, что все говорят не то и не так. Рядом с Савельичем все эти слова казались мелкими, стертыми. Они ничего не говорили о живом Савельиче, потому что сам он был больше любых слов. Горе на лицах людей, запрудивших заводской двор, говорило о Савельиче намного точнее.

К ним подошел Максим и поздоровался с комиссаром. Оказывается, они давно и хорошо знали друг друга.

— Не знаю, что делать, Виктор, — приглушенным голосом сказал Максим, — рабочие требуют, чтобы их отпустили проводить Николая Савельевича. Пишут заявления, что отработают в любое время.

— А что дирекция? — спросил комиссар.

— Что они могут? Их завалили заявлениями и другие цеха. Не останавливать же завод…

— Он бы сам не разрешил, — сказал Сергей.

А Ваня вспомнил другие похороны. Ездил на Старопарголовское покрасить оградку на могиле бабушки и случайно увидел, как хоронили какого-то начальника. Наверное, все у него было при жизни: власть, почет, персональная машина и персональная дача. И конечно, богатая возможность сделать много добра людям и делу… а за гробом шли по кладбищу человек пятнадцать. Плакали только жена и двое детей, а остальные шли с казенными лицами… Приехали по долгу службы… Вот и вся цена прожитой человеком жизни. Для чего и для кого он жил?

— Я бы остановил завод, — сказал комиссар, — остановил! Чтобы и завод попрощался с ним… Ведь для Савельича он был живым… живым, понимаете? Савельичу давно надо было на пенсию, а он не мог оставить ЕГО, так и проработал до последней минуты… Иван, сейчас будут выносить, держись поближе к бабе Фисе. Мало ли что.

Он повернулся к Сергею и Вальтеру:

— А вы поедете?

Сергей оглянулся. Везде: возле клуба, в проходах и проездах между цехами и возле цехов — стояли люди в рабочей одежде. Они тоже хотели проводить Савельича. У них на это было больше права, чем у него. Но завод остановить нельзя. Разве Савельич допустил бы это?.. Как он сказал однажды: «Утром если выйду на улицу — не та публика. Иду, как в чужом городе. А когда вечером иду с работы — порядок. Иду, как хозяин».

— Мы не можем, — сказал Сергей, — надо в цех. Са… Савельич станок не успел…

— Потянете? — спросил комиссар.

— Должны… — Сергей взглянул на Вальтера и повторил твердо: — Должны.