Все свободное время баба Фиса и раньше проводила на кухне. Здесь она готовила, солила, мариновала, вязала, делала на большом общем столе выкройки — даже брюки мужу шила сама. А один раз ухитрилась сшить пальто. Эту науку она постигла в те годы, когда дети еще были маленькими и ей приходилось кормить и одевать шесть человек на заработок Савельича. Но с тех пор как Виктор Львович вынес на кухню свой телевизор, чтобы не мешал ему заниматься, она почти перестала заходить днем в две свои комнаты. Дети разъехались, а баба Фиса так и не смогла привыкнуть к тишине и порядку.

— Что это за жизнь, — жаловалась она, — где положил в прошлом месяце, там и взял в этом…

И вспоминала счастливые дни, как она однажды целый день проискала единственные туфли, чтобы в магазин идти, и нашла их только на следующий день: один туфель на шкафу, а другой в ящике с отцовскими инструментами. Дети играли в войну, а ее туфли, как объяснил младший Сашенька, были гранатами.

— Хорошо, что не взорвались! — хохотал Савельич, когда она пожаловалась ему. — А то до получки еще далеко.

На кухне бабе Фисе было веселее. Мама Журавлева часто оставляла грязную посуду на своем столике. Накроет газеткой или полотенцем и бежит в школу на уроки. Баба Фиса с удовольствием мыла за нею, приводила в порядок ее небогатый кухонный скарб. Она вообще бы с радостью взяла хозяйство Журавлевых и уход за Митенькой в свои руки, но мама Журавлева никому не позволяла вмешиваться в процесс воспитания сына.

— Процесс, — жаловалась баба Фиса Виктору Львовичу, — как будто станок запустила… Зеленая еще, хоть и учительница.

— Баба Фиса, не вмешивайтесь. Это ее сын.

— А сердце-то болит, Витенька! Давеча слышу, — баба Фиса вытянула шею и очень похоже воспроизвела интонацию мамы Журавлевой: — «Митя, ты забыл вымыть за собой тарелку». Куда это годится, я тебя спрашиваю?

— Что же здесь плохого? — удивился Виктор Львович. — Ребенка надо с детства приучать.

— Да к чему приучать-то?! — Баба Фиса рассердилась и затрясла сухим кулачком перед носом Виктора Львовича, точно грозилась побить его за глупость. — Эх ты! А еще ребятишек тебе доверяют! Он же так и привыкнет с детства только свою тарелку мыть, понял? Не квартиранты они, а семья…

Баба Фиса так же внезапно, как и вспылила, успокоилась и зашептала ехидно, чтобы в коридоре не было слышно:

— А я Митеньке потом и скажи: «Деточка ты моя, надо маме завсегда помогать. Не только свою тарелочку, ты и мамину возьми, и кастрюльку заодно вымой. Мама твоя — учительница, ей недосуг бывает. Ты же у нее мужчина в доме, опора…» Только ты ей случаем не проговорись, Витенька, а то обидится, что я в ее процесс вмешиваюсь.

Виктор Львович свято держал слово, и мама Журавлева даже не догадывалась о тайной деятельности бабы Фисы.

Савельич задерживался. Баба Фиса сидела на кухне и вязала ему безрукавку из пушистой коричневой шерсти ньюфаундленда Шерри, живущего в соседнем подъезде. А мама Журавлева собиралась в турпоход. По заранее составленному списку укладывала в рюкзак смену белья, теплые вещи, продукты, спальный мешок и прочее. По мере того как вырастал и раздавался в ширину рюкзак, мама Журавлева рядом с ним становилась все более хрупкой.

Баба Фиса сначала поглядывала на сборы изредка, а потом перестала вязать и, собрав губы в узелок, осуждающе качала головой.

— И ты всю эту страсть сама потащишь? — не выдержала она, когда мама Журавлева затянула на горловине шнурок и устало выпрямилась.

— Сама…

— Что же у вас там, мужиков недостача?

— В турпоходе равноправие. Каждый несет свой груз сам, — сухо сказала мама Журавлева.

Она въехала в квартиру, когда Мите было пять лет, но до сих пор не могла привыкнуть, что бабе Фисе до всего есть дело. И поэтому старалась разговаривать с бабой Фисой официальным голосом — держала, как ей казалось, бесцеремонную старуху на расстоянии. Она вообще считала, что люди должны нести свой груз сами не только в турпоходе, но и по жизни, ни на кого не рассчитывая. А всякие поблажки, сюсюканья, подставленные плечи только расслабляют и отучают людей преодолевать трудности.

Баба Фиса от удивления всплеснула руками.

— Да ты в своем уме, доченька?! Равноправие, когда голосовать надо или другое, что по Конституции положено, а тяжести равноправно таскать… Куда ваши мужики глаза прятать-то будут? Тоже спорт выдумали… Охота на себе груз волочь, так хоть с пользой для общества таскали бы… Вон в порту или на стройке…

Мама Журавлева усмехнулась и промолчала: что спорить с человеком, который не в состоянии ничего понять? Бабу Фису эта усмешка задела.

— Не усмехайся, не усмехайся! Я не такая темная, как ты думаешь… Тоже книжки читала и в кино ходила… Эвон телевизор каждый день, там тоже про многое объясняют. Давеча передача была — умрешь! Собрались, значит, профессор, академик школьных наук, учителя, родители… И давай, значит, рассуждать, по-умному, как быть, чтоб дети завсе хорошими росли?

— Я видела. Очень нужная и полезная передача, — сказала мама Журавлева.

— Для кого нужная-то? — сердито закричала баба Фиса. — Сидят и друг перед другом высказываются с умным видом: «Надо стараться любить своих детей… научиться понимать их запросы… стараться быть друзьями». Тьфу! Ну, думаю, если бы я своему старику заявила, когда он меня замуж звал, что я, мол, Николаша, стараюсь тебя любить, — только бы я его и видела!

Мама Журавлева удивленно пожала плечами:

— В передаче речь шла совсем о другом… Вы просто не поняли.

— Я-то поняла. И ты пойми: если любишь человека — мужа, жену там или ребенка, — то любишь, а не стараешься любить. Любовь — она от сердца идет, а стараться нужно работу свою хорошо делать, вот как я это понимаю. И ребенка тоже надо душой понимать, а то пока научишься, он и вырастет. Нет, милая, не всякому можно ребенка доверить, даже с образованием которые.

В коридоре хлопнула входная дверь, и раздался бас Савельича:

— Таракан! Ты где там?

Баба Фиса вскочила, проворно выхватила из кармана фартучка губную помаду и зеркальце, торопливо подкрасила тонкие сухие губы, поправила прическу и побежала встречать мужа.

— Иду, иду! Ну как ты, Колюшка, очень устал? Что же ты так долго? Смена уже часа три как кончилась.

— Ну, кончилась, — ворчливо сказал Савельич, снимая башмаки. — Надо было, не приставай. Станок один заломали, делать пришлось.

Баба Фиса всплеснула руками и подбоченилась:

— Да ты что, старый, один, что ли, на весь завод? Других нету?

— Есть, есть, успокойся. Всем работы хватает. Ты лучше скажи, куда ящичек железный дела? Он вот тут, под вешалкой, стоял…

— На антресолю поставила. Все руки об него избила, пока полы мыла. Зачем он тебе? Счас обедать будем, я тебе котлеток навертела…

Савельич вытащил из кладовки лестницу, полез наверх и загремел железками, банками с гвоздями, старым инструментом, скопившимся на антресолях за долгие годы.

— Коленька, обед остынет! — обиженно сказала баба Фиса. — Что у тебя, потом времени не будет? Ну, что ты там ищешь?

— Напильники. Надо завтра изготовить парнишкам шабера, чтоб по руке были… И что ты его под самый низ затолкала, не доберешься никак… А Виктора еще нет?

— Сейчас явится, — сказала баба Фиса и озабоченно засеменила на кухню.

И Виктор Львович явился буквально в ту же минуту, словно слышал заявление бабы Фисы. Усталый, чем-то очень расстроенный. Повесил сумку на вешалку и стал ждать, пока Савельич слезет вниз, — лестница мешала ему пройти в комнату.

— Случилось что, Виктор? — спросил Савельич сверху.

— Завтра совет руководства.

Савельич начал осторожно спускаться, зажав в руке два напильника. Баба Фиса гремела на кухне посудой и что-то говорила маме Журавлевой.

— Ты же знал… Не готов, что ли? — обеспокоенно спросил Савельич.

— Да не обо мне речь, Красавцев не хочется травмировать. Только в колею вошли… А вошли, Савельич? Прижились?

— Прижились. Особенно этот…

— Сергей?

— Нет… Валентин. Он нутром не шаткий, а Сергей твой сильно нервный парнишка. Удача какая, так и зыркает глазом, ждет, чтобы похвалили, а что не так — аж слезы на глазах кипят. Порох… А так ничего. Да обкатаются, ты не переживай. Я сам смолоду был не подарок.

В дверь позвонили.

— Это к тебе, Виктор, — сказал Савельич, убирая лестницу.

Из кухни выглянула баба Фиса.

— Что ты, старый, это за тобой сам директор прикатил — там без тебя и дым из трубы не идет.

Виктор Львович, улыбаясь подтруниванию стариков друг над другом, открыл дверь.

— Иван! А я тебе уже звонить хотел.

Они прошли в комнату. Ваня сел на диван, заложил руки за голову и вытянул ноги. Целый день бродил бесцельно по городу и от бесцельного хождения и сумбурных мыслей чувствовал себя бесконечно усталым. А Виктор Львович повязал фартук и начал выставлять из холодильника на стол все, что там нашлось. Нашлось небогато: четыре холодных котлеты и салат из помидоров и огурцов в эмалированной миске.

— Мать загуляла на югах, — сказал он, — выбралась первый раз за много лет и домой возвращаться не хочет. А я хозяйка неважнецкая, так что не взыщите, Иван Георгиевич.

— Не беда, — отозвался Ваня, — мне бы чайку…

— И боле ничего?

— А что еще требуется для осмысления действительности одинокому мужчине?

— Мысль! — торжественно изрек комиссар и поднял вверх палец. — И я ее тебе, кажется, подал на днях.

В комнату вошла баба Фиса, притащила тарелку горячей вареной картошки, посыпанной щедро укропом.

— Так и знала, что ты голые котлеты будешь есть, — сказала она, осуждающе глядя на скудную трапезу, — не жалеешь ты свой желудок, Виктор.

— Не жалею, — согласился Виктор Львович, — зачем он мне? Не экономичная деталь в организме. Подождите, баба Фиса, скоро ученые заменят всю пищу питательными таблетками. Тогда вам зубы вставлять не придется.

Баба Фиса, панически боявшаяся зубных врачей, не нашлась, что сказать, и молча ушла. Они быстро расправились с котлетами и картошкой. Виктор Львович намолол кофе и поставил джезву на электроплитку. Был уверен, что на электроплитке кофе вкуснее.

— Теперь рассказывай. Просто так, на огонек, ты не зашел бы.

— Исключаете?

— Не исключаю, но прецедента не было, что характерно.

Ваня встал, подошел к письменному столу, постоял, разглядывая портрет отца Виктора Львовича в деревянной овальной рамке. Собирался с мыслями. К комиссару его загнала тоска. «Если рассказать все по порядку, — думал Ваня, — получится жалоба… Забавно. Неужели раскис до такой степени? Ладно, сами перебьемся, Иван Георгиевич. У комиссара и без нас забот хватает».

— Скажи, Иван, ты думал о нашем разговоре?

— Думал.

— К чему пришел?

— Пока ни к чему…

— То есть как? — рассердился комиссар. — Прошло уже несколько дней, а ты все еще раздумываешь?!

Ваня уселся в деревянное кресло, закинул ногу на ногу и спросил не без ехидства:

— А как бы вы хотели? Не раздумывая, шашку наголо и вперед — воспитывать поколения? Рубак и без меня в народном образовании хватает.

Виктор Львович смущенно поскреб бороду.

— Уел, что характерно. Конечно, с одной стороны, тебе есть о чем подумать, но с другой — думать-то не о чем. Это твое дело, Иван. Твое. Ты уж поверь мне на слово.

Ваня вздохнул, перешел на диван и принял любимую позу. Так легче думалось.

— Я вам верю, — сказал он медленно, точно размышляя вслух. — Кому же мне еще верить? И в то же время… Понимаете, учитель, мастер… какая между ними разница? По существу никакой, только название предмета. Да не в этом суть… Суть в том, что человек, который взялся учить других, сам должен быть не только выше, умнее, но и благороднее других. А снизил уровень, смельчил — уходи из учителей в ученики.

— Сурово! — сказал Виктор Львович. — С первой частью согласен, а вот с выводом готов спорить. Ты напрасно противопоставил учителей ученикам. Если учитель перестал быть учеником, решив, что он все превзошел, он автоматом перестает быть учителем. Не формально, конечно, а по существу.

— Разве человек не может овладеть своей профессией в совершенстве?

— Нет, резко сказал Виктор Львович. — Учитель — это не профессия в обычном понимании. Учитель — это миссия человека на земле. Предметником можно стать, но учителем — родиться!

Ваня досадливо поморщился:

— Это, извините, ликбез… Я о другом, о нравственной стороне. Имеет ли право воспитывать других человек… ну, не очень хороший, нравственно несостоятельный?

Виктор Львович снял закипевший кофе, поставил джезву на стол и подошел к Ване.

— Кого ты имеешь в виду? — требовательно спросил он.

Ваня смущенно пожал плечами. Не ожидал такой стремительной атаки, хотя должен был — не вчера познакомился с комиссаром.

— Иван, не финти!

В голосе комиссара уже явственно слышалось приближение грозы. «Сейчас стукнет молнией и амба, — подумал Ваня и рассердился. — Что за манера переводить абстрактный разговор на личности?»

— Себя, — сказал он с вызовом. — Как выяснилось, по этой статье я непригоден. Извините, не хотел говорить — сами вынудили.

— Эмоционально, но непонятно. — Комиссар вернулся к столу, разлил кофе по чашкам и приказал: — Ну-ка, красавец, иди к столу. Кофе остынет.

Ваня покорно сел за стол.

— А теперь кратко и по существу: что случилось?

— Ну, комиссар… вы, как щенка за шиворот…

— А как же с тобой еще поступать?! — загремел комиссар. — Пришел к другу, так будь им сам. Не ходи вокруг да около, как с чужим дядей!

Ваня в душе клял себя всеми словами. Ведь не хотел же плакаться в жилетку, а теперь придется. Комиссар не успокоится, пока не узнает все, что хочет знать.

— Простите, Виктор Львович… не хотел я говорить, но так уж пошел разговор. Да и много говорить не о чем: Настя любит другого. Вот, пожалуй, и все.

— Ну знаешь!.. — изумленно воскликнул комиссар. — Все, что угодно ждал, но только не это.

— Я тоже, — уныло сказал Ваня, — знаете, я много думал об этом. Она не ушла от меня — это я ее потерял. Сам… Оказался нравственно несостоятельным. Нравственным банкротом.

— Прекрати! — крикнул комиссар. — Это не анализ, а самоистязание! Скажите на милость — нравственный банкрот! Слово-то какое подобрал самоуничтожительное. Ты предал Родину? Убил ребенка? Ограбил слепого? Девушка полюбила другого — только и всего!

— Разве этого мало? — обиделся Ваня.

— Много, Иван. Это очень много для сердца, но для нравственного банкротства, извини, маловато. Твоя жизнь только начинается… Скажи, ты по-прежнему уверен, что Иван Белосельский исключительная личность, выше и лучше других?

Ваня невольно усмехнулся:

— Выяснилось, что есть лучше.

— Вот это уже ближе к делу, — обрадовался комиссар, — нравственно несостоятельные люди в себе не сомневаются. Они-то всегда правы. Не-ет, Иван, от своего предназначения тебе не отвертеться. Готовь документы в институт. А по поводу Насти… Это, конечно, больно, но… не смертельно. Это не Настя ушла от тебя, Иван, — ушло детство от вас обоих. Ваша жизнь, Иван, перешла на качественно иной виток, и вы должны выбрать свой путь уже по-настоящему. Одни выбирают, чтобы поспокойнее и понадежней, другие ищут престижные пути, а третьи, и их немного, избирают вечный поиск, подвижничество. На этом пути материальных благ по минимуму, зато творчества по максимуму. Именно этот путь я предлагаю тебе.

— Спасибо, — сказал Ваня серьезно, — будем считать, что на этом этапе вы меня уговорили.

Комиссар удовлетворенно развалился на стуле и принялся ласково оглаживать бороду. В соседней комнате послышался скрип, затем глухой стук. Баба Фиса раскладывала Савельичу диван-кровать. Он не признавал пружинные матрацы и спал на широкой доске. «Значит, уже десять часов, — подумал Ваня, — пора домой. У комиссара трудный день завтра».

— Кстати, — сказал комиссар, — не воображай, что у мастеров и учителей обязательно счастливая личная жизнь… Я вот, например, даже жениться не могу — времени не хватает. И должен тебе сказать, что не я ухожу, а от меня уходят, что характерно…

Раздался осторожный стук в дверь.

— Виктор, не спишь еще?

— Вроде нет, — откликнулся Виктор Львович. — Заходите, Савельич, мы тут с Иваном за жизнь рассуждаем.

Савельич приоткрыл дверь и встал на пороге.

— Спать пора мне. Вот хочу узнать, когда завтра совет?

— В три часа.

Савельич покивал головой и сказал сочувственно:

— Жаль мне парнишек, Виктор. Начнут им завтра нервы мотать, а они только в работу вошли. Не дело это. Я так себе рассуждаю, Виктор. Если появилась у завода нужда в подсобной работе, лучше высококвалифицированного рабочего послать. Он себе цену знает и работу свою любит. А парнишки еще только-только… Они ж еще и завода не нюхали. Зачем у них сразу охоту к работе отбивать? Ты непременно скажи там про это.

— Обязательно скажу, — пообещал Виктор Львович и посетовал: — Целый день голову ломаю, как вывести красавцев из-под удара? И ничего не могу придумать, — он повернулся к Ване, — вот тебе задача, одна из тех, что тебе придется решать: что бы ты сделал на моем месте?

— Накрыл бы их стеклянным колпаком, — сказал Ваня.

— Не понял…

— Это я вас не понял, комиссар. Чему вы нас учили? Равнодушию? Наплевательству? Помните, сказали однажды: «Должен же кто-то и о стране подумать, а то все больше о себе да о себе». Хорошо сказали. А что сегодня слышу? Да эти ваши красавцы сами начали драку, первую свою настоящую драку с рутиной. Так дайте им возможность отстоять свои убеждения. Не заслоняйте их своей спиной…

— Правильно, Ванечка! — горячо сказала из-за спины Савельича баба Фиса. — Ты что же, Виктор, к станкам их приставил, а все за детей держишь? Мужики они, понял? Мужики, раз мужскую работу делают.