Этим летом в мире творилось невесть что: в Гуантанамо на Кубе выпал снег, а в Ленинграде третью неделю стояла африканская жара. Изнемогающие горожане с ненавистью взирали на безоблачное небо и с нежностью вспоминали ласковые осенние ливни. Все, кто мог, убыли в отпуска, спасались от жары на побережьях Черного и Балтийских морей.

Сергей не мечтал об отпуске. Его отпуск пока еще назывался каникулами, а до них было далеко. Честно говоря, ему хватило бы и эрзац-пляжа возле Петропавловки. Взять бы сейчас сумку с полотенцем и парой бутылок пепси-колы, кликнуть Вальтера и прямым ходом к Неве, но…

Когда-то, в безответственные детсадовские годы, он мечтал поскорее вырасти. Впрочем, как все. И, как все, Сергей свято верил, что взрослые могут всегда делать что захочется. Никто не посмеет им сказать: «Мал еще, подрасти сперва». А затем, еще в школе, он вывел странную закономерность: чем старше становился, тем гуще вырастал вокруг него частокол из железных «но…», сопряженных со словом «надо». С удовольствием поспал бы подольше, но… надо идти в школу. Погонял бы с ребятами мяч на пустыре за гаражами, но… надо делать уроки. С радостью помчался бы сейчас к родимой Петропавловке, но… надо идти на завод. Потому что там ждет его работа. Вернее, практика после второго курса ПТУ.

Сергей сполоснул стакан и взглянул на часы: двадцать минут восьмого. Прекрасно! Он точен, как король. Или комиссар, что гораздо весомей.

— Я пошел, ба! До вечера! — крикнул он, пробегая мимо комнаты бабушки. Оттуда слышались приглушенные звуки вальса — бабушка делала утреннюю зарядку.

Вальтер стоял на трамвайной остановке. Сергей издали увидел его сметанно-белую шевелюру — такую ни с кем не спутаешь — и усмехнулся: ишь вымахал с телеграфный столб. Этакий былинный богатырь в трикотажной голубой футболке и линялых джинсах. Микула Селянинович, а не Вальтер Скотт, как прозвал друга Сергей еще в школе, перекроив на английский лад его настоящие имя и фамилию — Валентин Быков.

— Привет, Серый. Думал, проспишь.

— Думать вредно, — серьезно сказал Сергей, — ты с этим поосторожней, старик. Мало ли что.

— Интересная мысль. Стоит обдумать.

Они рассмеялись. Подошел трамвай, переполненный рабочим народом. Как всегда в это время. Ребята могли бы и не спешить, до смены еще целый час, а ехать минут пятнадцать, но их мастер Виктор Львович Шалевич, комиссар, имел обыкновение приезжать на завод без двадцати восемь и ждать возле проходной, пока соберется вся группа.

Стоял, расставив ноги, заложив руки за спину, и как бы принимал парад — придирчиво оглядывая подходивших парней: каков у воинства внешний вид и нет ли сонной одури в глазах? А затем начинался веселый треп на разные темы. Эти полчаса непринужденного общения с мастером, своеобразной разминки перед началом работы, стали для большинства ребят необходимыми, и они норовили встать пораньше, чтобы подойти к проходной вровень с мастером.

Сергей и Вальтер подъехали к заводу ровно без двадцати восемь. Комиссара еще не было. Ребята удивленно потоптались, оглядываясь, на что бы сесть, — не стоять же на ногах целых пять — десять минут, — и увидели небольшие деревянные ящики, сложенные штабелем на утоптанном газоне за овощным ларьком. Вальтер смотался и принес три ящика. Один для мастера.

Постепенно вокруг них собралась вся группа, а Виктора Львовича по-прежнему не было. За два года учебы в ПТУ ребята привыкли к абсолютной точности своего мастера, гордились ею, поэтому тревога — не случилась ли с ним беда? — охватила всех без исключения. Даже Виталик Буренков, субтильный франтоватый парнишка, равнодушный ко всему на свете, кроме шикарных тряпок, которые ему доставала мать, и рок-групп, поддался общему настроению и нет-нет да и поглядывал на подъезжающие к остановке автобусы. Хотя по-настоящему волновало его не загадочное отсутствие мастера. Виталик все это время с нетерпением ждал, когда же наконец ребята оценят его новый наряд: джинсы с фирменными наклейками и заклепками и — последний крик моды — французские кроссовки с липучками.

А ребята сидели рядком, как птицы на проводах, на низкой чугунной оградке газона и перебрасывались короткими фразами. Многие надеялись, что мастера случайно задержало что-то важное и он вот-вот прибудет. И все, не сговариваясь, делали вид, что не замечают заморского великолепия Буренкова, отлично зная, что он сейчас изводится в ожидании всеобщего восторга. И зависти.

— Может, комиссар заболел? — желая хоть как-то привлечь к себе внимание, упавшим голосом предположил Виталик. — Мне один мужик сказал, что сейчас мода на детские болезни пошла… Корь или эта, как ее… во, краснуха!

Ребята возмутились. Кто заболел — комиссар? А когда он раньше-то болел? Молчал бы уж лучше, если ничего умнее детских болезней придумать не можешь!

— Мужик сказал… — сердито передразнил его староста группы Гера Дерябин, смуглый крепкий парень с ястребиным профилем и смоляными, сросшимися на переносице бровями. — Болтаешь незнамо что… А твой мужик не сказал, что мода на джинсы давно прошла?

— Как же, прошла! Не выдумывай! — Виталик обиженно отошел от Геры, но тут же не выдержал, похвастался: — Я вчера такой пласт достал, мужики, — сила! Майкла Джексона!

— А это кто такой? — сделав наивные глаза, спросил Сергей.

Виталик опешил. Несколько секунд он смотрел на Сергея в немом изумлении, словно тот на глазах у всех превратился внезапно в пещерного человека, и простонал:

— Ну-у… тем-но-та…

Ребята рассмеялись. Серость Буренкова потрясала даже видавшего виды комиссара. На первом курсе, с помощью того же Сергея, Буренков уяснил наконец, что Геркулес — это не только овсяные хлопья, а Спартак — футбольная команда.

— Гордись, Серый, сам Буренков тебя темнотой считает, — сказал, посмеиваясь, Вальтер.

— Я — пас, — сказал Сергей, — с Буренковым мне не по плечу.

Рядом с ним на краешке ящика примостился Тима Сурин с раскрытой книгой на коленях. Тихий веснушчатый паренек, самый низкорослый в группе. Очки с толстыми стеклами едва держались на маленьком розовом носике, и Тиме приходилось то и дело подталкивать их пальцем, чтобы не упали.

Однажды Сергей, еще на первом курсе, заступился за него. Жизнерадостный старшекурсник, пробегая по коридору, толкнул Тиму, скорее всего, просто так — попался под руку. Тима отлетел к стене, ударился и упал, расквасив нос. Сергей догнал обидчика, рванул за руку к себе.

— За что человека ударил?

— Кто? Я? — искренне удивился старшекурсник.

Сергей знал, что, задев старшекурсника, он вызвал огонь на себя. Такое, по неписаным законам училища, не прощалось. Даже если был тысячу раз прав. Старшекурсник перевел взгляд с Тимы, прижимавшего к носу платок, на Сергея и ухмыльнулся:

— Набирают, понимаешь, слабаков — от сквозняка падают! А ты, я вижу, еще малограмотный? Придется поучить…

— Попробуй. И следующий раз смотри по сторонам, а то как бы самого сквозняком не сдуло. А теперь извинись.

— А если не извинюсь? — все так же ухмыляясь спросил старшекурсник и осекся. Рядом с Сергеем невозмутимо встал Вальтер. Выражение лица его было предельно убедительным.

С тех пор Тима смотрел на Сергея с немым обожанием и старался держаться поближе к нему и Вальтеру.

— Ты что читаешь? — спросил Сергей.

Тима просиял.

— О Миклухе-Маклае… Это необыкновенный человек! Он был и ученым, и путешественником, и настоящим героем… Если хочешь, я дам тебе почитать.

Гера Дерябин все нетерпеливей поглядывал на часы. До начала работы оставалось пятнадцать минут, многие едва успеют добежать до своих цехов.

— Все. Больше ждать не будем, — объявил он. — Мало ли что случилось?

— Между прочим, без мастера можно совсем на завод не ходить, — предложил Буренков, — лучше в киношку смотаемся.

— Прекрати треп, — обрезал Гера, — работничек… Есть мастер или нет, а вкалывать ты будешь как миленький.

— Тебе хорошо, а мне опять стружку возить? — не сдавался Буренков. — Нашел дураков! Апазов, пошли в кино, чего мы на заводе не видели?

Виктор Апазов неопределенно пожал плечами. В группе он держался особняком. Учился Виктор на одни пятерки, не отказывался от общественной работы, но с особым удовольствием и тщанием выполнял только ту работу, о которой становилось известно начальству. Ни с кем из ребят не дружил, но и не ссорился. Был со всеми неизменно ровен, приветлив, но при случае незаметно давал понять, что он из другого теста, не чета прочим. На перевыборном собрании кто-то выдвинул его в комсомольское бюро, но при подсчете голосов оказалось, что за Виктора проголосовало всего десять человек… Несколько дней он не ходил в училище, многие думали: не придет совсем. Но он пришел и держался как прежде, словно ничего не произошло.

— Ну, что молчишь, Апазов? Сдрейфил? — не унимался Буренков. Гера легонько толкнул Буренкова по направлению к проходной.

— Хватит трепаться. Пошли, мужики.

— Давайте немного подождем, — предложил Сергей, — нехорошо как-то. Вдруг комиссар придет, а нас нет.

Дерябин нахмурился, еще раз в сомнении поглядел на часы.

— Не выйдет, Серега. Если опоздаем, комиссар сам же будет недоволен.

Сергей промолчал. Он был встревожен и расстроен отсутствием комиссара больше других. Именно сегодня должна была наконец разрешиться неувязка с практикой. Почти вся группа была распределена по участкам в цехах, прикреплена к наставникам, только Буренков, Апазов, Сурин и они с Вальтером оказались не у дел, на подхвате. Буренкова и Апазова направили в шестой цех убирать стружку, а Сурин, Вальтер и Сергей со вчерашнего дня паковали шашлычницы. Комиссар обещал, что сегодня он поставит вопрос ребром перед дирекцией завода.

Из проходной навстречу ребятам выбежала запыхавшаяся Бронислава Борисовна, мастер группы радиомонтажниц. Смуглая, черноглазая, как цыганка, в ярком платье с оборками и красными крупными бусами на высокой груди. Сергей был уверен: родись Бронислава лет двести назад, ее сожгли бы церковники на костре только за внешний вид и темперамент. Пэтэушники звали ее между собой Пиковой дамой и старались обходить ее, как обходят полыхающий костер.

— Все собрались? Прогульщики есть? — с ходу спросила Бронислава. — Тогда пошли быстрее. У меня и своих дел по горло, еще с вами тут возись…

Сергей подчеркнуто вежливо сказал:

— Здравствуйте, уважаемая Бронислава Борисовна!

Бронислава обожгла его черным пламенем.

— A-а, Димитриев! Тебе обязательно надо выставиться перед всеми? Показать, какой ты умный?

Ребята засмеялись. Сергей знал, что не над ним. Бронислава неусыпно оберегала своих воспитанниц от дружбы с мальчишками. Слесарная мастерская и мастерская радиомонтажниц в учебном корпусе училища были на одной площадке, так Бронислава даже перерывы устраивала в разное время. Если она видела, что кто-нибудь из ребят разговаривал с девочкой, — устраивала такой скандал, что бедная девчонка убегала в слезах. Многие парни не раз испытали на себе остроту ее языка. Поэтому окрики и насмешки Брониславы никто из них не принимал всерьез. По неписаным правилам, выработанным парнями для безопасного общения с Брониславой, Сергею полагалось засмеяться вместе со всеми, дескать, что еще ждать от Пиковой дамы? Но Сергей завелся.

— Спасибо за науку, Бронислава Борисовна. Я и не знал, что здороваться при встрече значит выставляться. Поэтому вы и не поздоровались?

— А ты наглец! — сказала Бронислава. — Как я погляжу, ваш комиссар совсем вас распустил. Жаль, времени нет. Я бы тебя научила, как со старшими разговаривать. Скромности тебе не хватает, Димитриев, скромности. Много о себе понимаешь… Итак, все по рабочим местам. Ваш комиссар заболел. Пока его нет, я несу за вас ответственность. Предупреждаю: без фокусов!

— Бронислава Борисовна, а что с комиссаром? — встревоженно спросил Гера.

— Не знаю. Не интересовалась. И вас это тоже не касается, понятно?

Настроение у парней окончательно испортилось. Комиссар заболел, а тут еще Бронислава… Они не привыкли к такому тону и подобным установкам. Заявления типа: «Это не мое дело» или «Это меня не касается» приводили комиссара в бешенство: «Вы живете в обществе, среди людей. Вас должно волновать все, что происходит с людьми, обществом, страной! А если это не так — вы просто социально опасны!»

— Почему не касается? — выразил общее несогласие Вальтер.

— А вот так: не касается и все! — отрезала Бронислава Борисовна. — Ваше дело работать, где поставят. И хватит болтовни. Я вам не комиссар, в демократию играть не буду, учтите это. Дерябин, веди группу на завод. И еще учтите: расхлябанности не потерплю. На обед соберетесь возле одиннадцатого цеха. Пойдете строем. Я буду ждать вас в столовой.

Сергей, Вальтер и Сурин понуро брели позади группы. Цех ширпотреба, где им предстояло паковать ненавистные шашлычницы, находился на задворках завода, и идти к нему было дольше всех. Сергей с завистью смотрел, как один за другим скрывались за дверьми цехов ребята. Там они разойдутся по участкам, под теплые крылья наставников… А он-то надеялся, что сегодня комиссар сумеет и их с Вальтером пристроить наконец к настоящему делу… К делу, ради которого они и пошли в училище.

— Не вешай нос, Серый, — сказал Вальтер, — придет комиссар и все будет в норме.

Сергей только вздохнул. А если комиссар проболеет долго? Что тогда? Так и пойдет вся практика боком? Ну уж нет, товарищи граждане, не выйдет!

— Валька, с кем комиссар хотел говорить, не знаешь?

— С инспектором по техобучению. Я ее видел. Старая тетка в парике.

Сергей оглянулся на пятиэтажное здание из стекла и бетона справа от проходной. Там находилось заводоуправление, оно было выше и современней всех остальных заводских строений. А что, если пойти к инспектору самому, не дожидаясь комиссара? Брониславе их беды до лампочки, сказала же ясно: работайте, где поставят. Значит, надо самим шевелиться.

— Валька, идите в цех, а я забегу к инспектору.

— Ты даешь, Серый! — удивился Вальтер. — Да она с тобой и говорить не станет. Кто ты для нее? Пэтэушник…

— Как это не станет? Это же ее работа. Она обязана.

— Обязана… Если обязана, тогда почему мы вместо практики то стружку убираем, то шашлычницы… Ладно, я с тобой.

Сурин растерянно молчал. Давно привык, что его мнением никто не интересуется. Сергей благодарно ткнул кулаком в мощную грудь Вальтера.

— Не гони волну, старый. Идите в цех. Я по-быстрому.