Ваня плохо спал эту ночь. Старшина роты Митяев, или Двужильный Митяй, как его за выносливость метко прозвали солдаты, крутился на турнике и требовал, чтобы Ваня немедленно натер мастикой полы в казарме, да не просто, а «под паркет». А вся рота в это время, с чемоданчиками, в полной парадной форме, уходила неизвестно куда через распахнутые железные ворота. Замыкающими шли Коля, Степан и Мишка. Они оглядывались, махали Ване руками, а он не мог понять, куда они? Почему без него? Он бросился к двери, чтобы догнать ребят, он боялся остаться без них, в одиночестве, но старшина оказался вдруг перед ним и кричал красивым баритоном: «Натри! Натри!» Ваня метнулся в сторону от старшины, выпрыгнул в окно и… сел на кровати, испуганно озираясь.

В соседней комнате громко работало радио. Передавали утреннюю гимнастику, и диктор уверенно командовал: «Раз, два, три! Раз, два, три!» Борис Иванович каждое утро, пока одевался и убирал постель, выслушивал последние известия. Как правило, уходя на работу, он выключал приемник. А сегодня забыл… Ваня вспомнил сон и усмехнулся. Вот уж никогда не думал, что по ночам ему будет сниться старшина…

На диване в столовой крепко спал Коля, накрывшись по армейской привычке с головой. В изножье дивана стояли, перетянутые ремнями, упакованные в дорогу, два чемодана с подарками матери, сестрам и друзьям. Парадная форма, отутюженная, с начищенными пастой пуговицами, аккуратно висела на стуле. В отличие от Степана, нарядившегося в шикарный темно-серый костюм-тройку, Коля решил прибыть домой в полной форме. Не из туристской поездки возвращается человек домой — из армии. И матери приятно увидеть сына с гвардейским значком.

В прихожей тихонько хлопнула дверь — дядя Боря отзавтракал и ушел на работу. Пора и нам вставать, сказал себе Ваня, хватит валяться в постели. Он постоял возле открытого окна, подставив размягченное сном тело утренней недолгой прохладе. План на предстоящий день во всех деталях был продуман еще с вечера. Колин поезд в семнадцать часов с копейками. Следовательно, сразу после завтрака нужно ехать на автовокзал и взять билет на автобус до Плюссы. Кажется, он отправляется буквально через полчаса после отхода Колиного поезда. И где-то около двух ночи прибывает на конечную. Там до шести часов, пока начнут ходить местные автобусы, можно и на лавочке подремать, чай, не зимняя стужа на дворе. Пожалуй, все складывается отлично. Хорошо и то, что к Насте он прибудет рано утром и она не успеет сбежать в лес или на речку. Где ее там искать? Ну, а Коля не обидится, если он не дождется отправления. Коля поймет.

План и в самом деле предусматривал все. Ваня остался доволен своей распорядительностью и тут же вспомнил, что перед тем как бежать за билетами, необходимо зайти к Димитриевым, предупредить, чтобы Сергей не искал его напрасно. В конце концов ничего с этим деятелем не случится за два-три дня. Тем более все, что с ним могло случиться, — случилось. Пусть немного передохнет. Нельзя до бесконечности испытывать судьбу и терпение старших товарищей.

После завтрака Коля направился в магазин купить кое-что из съестного на дорогу, а Ваня зашел к Димитриевым.

— Ваня! — обрадованно воскликнула Марина Павловна, открывая дверь. — Хорошо, что вы зашли. Очень кстати. Объясните мне, пожалуйста, что такое бесшкальные измерительные инструменты? Я перерыла несколько букварей и нигде не нашла вразумительного объяснения.

Ваня был ошеломлен вопросом. С каких это пор Марина Павловна интересуется машиностроением? Да еще так активно, что задает вопросы, не дав гостю переступить порог… Но Марина Павловна тут же опомнилась, сказала смущенно:

— Простите, Ваня. Проходите, пожалуйста…

В комнате она села за большой круглый стол, заваленный журналами, книгами, конспектами, и выжидательно взглянула на Ваню. Вопрос, как он понял, с повестки дня не был снят. Ваня сел на диван и постарался добросовестно припомнить все из курса калибров.

— Это очень просто, Марина Павловна. Это измерительные инструменты, у которых нет мерительной шкалы.

— Как же ими тогда измеряют? На глазок?

— Конструкторы обычно задают размер детали с двумя предельными отклонениями — плюс-минус. Поэтому контроль размеров сводится не к определению абсолютного размера, а находится ли действительный размер в пределах заданных отношений, — ровным, наставническим голосом выговорил Ваня и не удержался: — Громы планетные! Марина Павловна, да зачем вам все это?!

Она старательно записала Ванино объяснение и загадочно улыбнулась.

— Секрет фирмы, Ванечка. Как-нибудь, на досуге, расскажу. Если дадите слово не смеяться. Чай будем пить?

— Спасибо, Марина Павловна. Я ведь на минутку зашел. Передайте, пожалуйста, Сергею, что я уеду сегодня на два-три дня. Не уверен, что смогу забежать к вам перед отъездом. Надо еще Колю проводить, да и другие дела накопились.

— Хорошо, хорошо, передам.

Ваня поднялся, намереваясь уйти, но тут Марина Павловна осторожно спросила:

— Далеко ли собрались?

— Нет. Не далеко. Под Плюссу. Там Настя гостит у родственников. Я ведь ее еще не видел после увольнения в запас.

— Вот как… — озадаченно сказала Марина Павловна, словно услышала об этом впервые и не знает, как ей принять новость.

— Конечно, я сразу должен был ехать к ней, — точно извиняясь, сказал Ваня, — но у меня гостили друзья. Вы же знаете.

— Да, да, знаю.

Марина Павловна покрутила в пальцах ручку, отвинтила колпачок, проверяя, надолго ли хватит пасты в стержне. Затем, нервно отбросив ручку, закурила и подошла к открытому окну. Ваня видел, что у Марины Павловны резко испортилось настроение. Не зная причины, он не связал перемену с собой. Мало ли что мог человек вспомнить? От тетки Маши он не отстал бы, пока не выведал причину плохого настроения, и, конечно, сумел бы успокоить или развеселить ее. Но Марина Павловна другой человек, да и не настолько они близки… Ваня взглянул на часы, стоящие на радиоприемнике. Ничего себе… одиннадцатый час!

— Марина Павловна, так я полетел? Боюсь, не достану билет. Всего два автобуса в сутки ходит.

Марина Павловна помолчала, прикурила от одной папиросы другую и сказала, не оглядываясь:

— Сядьте, Ваня. Мне надо с вами поговорить.

— Ничего, я постою. Что-нибудь случилось?

— Настя в городе.

— Как в городе? — недоверчиво переспросил Ваня и обрадовался: — Приехала?

— Нет, — по-прежнему не оглядываясь, сказала Марина Павловна, — она никуда не уезжала.

— Не может быть! Мне же ее мать сама сказала… Вы это от Сергея знаете? Он мог и напутать…

— Я встретила ее на днях в кафе.

Ваня не сел, а скорее, упал на диван, словно отказали ноги. «Вот и все, — потерянно думал он, — вот и все…»

— Одну? — охрипшим голосом спросил он.

И тут же подумал, что ответ, каким бы он ни был, не имеет теперь ровно никакого значения. Ну, не одну, а дальше-то что? Главное уже случилось. Настя в городе и не хочет его видеть.

— Не заметила, — сказала Марина Павловна, — со мной она говорила одна.

Ваня удрученно молчал, разглядывая неровные от времени дубовые паркетины. Марина Павловна тоже молча курила, глядя на темные хвосты дыма над трубами фабрики «Красное знамя». Снизу, со двора, доносились яростные выкрики болельщиков. Там на пустыре шел очередной матч между дворовыми командами. Марина Павловна подошла к столу, резко погасила окурок и села рядом с Ваней на диван.

— Послушайте, Ваня. Я не умею утешать, да вы и не нуждаетесь в утешении, так?

Он понуро кивнул.

— Я намного старше вас и, надо полагать, опытнее. Хотя чужой опыт как чужие знания, ими трудно воспользоваться. Но иногда и из чужого опыта можно черпнуть полезное… Так вот, мой опыт говорит, что сейчас, в эту минуту, вы не имеете права делать выводы.

— Почему? — с трудом двигая губами, спросил Ваня.

— Разве вы знаете все?

— Почти…

— С чужих слов? А с Настей вы говорили?

— Нет…

— Прошу вас, поговорите с Настей. Понимаете, вы просто обязаны это сделать.

— Почему… обязан?

Марина Павловна встала, нервно заходила по комнате, растирая немеющую левую руку. Разговор давался ей нелегко, но Ваня, погруженный в себя, ничего не видел.

— Почему обязан? — переспросил он.

— Да потому, что вы ей друг, — почти закричала Марина Павловна. — Разве ваша прежняя дружба ни к чему вас не обязывает?

Ваня взглянул на нее с обидой. Здрасте, он же еще в чем-то виноват!

— Только меня?

— Мы говорим о вас, — напомнила Марина Павловна и снова заходила по комнате, морщась и потирая руку. — Вы же мужчина, Ваня. Сама природа обязывает вас к великодушию и широте… Не давайте сбить себя с толка житейской суете. Поверьте мне, человеческое, если хотите, мужское достоинство и мелочное самолюбие не имеют ничего общего… Если бы вы знали, сколько судеб… сколько прекрасных человеческих судеб было порушено мелочностью, желанием отомстить. За что? Никому не дано право судить другого — только себя. И Насте вы не судья. Насте вы друг и отнеситесь к ней, как друг, что бы она вам ни сказала.

Оцепенение, сковавшее Ваню в первые минуты, понемногу проходило. На смену ему пришло ощущение человека, заблудившегося в дремучем лесу, или птицы, потерявшей вдруг ориентацию. Поэтому он стал слушать Марину Павловну с удвоенным вниманием, надеясь, что она подскажет, выведет… Тем более что она права. Никто никому не должен мстить. За что? За то, что тебя перестали любить? Разве человек властен над своим сердцем? Над поступками — да, а вот сердце… Скажите, какой удалец-молодец… Только у нас! В единственном экземпляре! Да такими удальцами можно дорогу до Москвы вымостить… Ваня издевался над собой, старался выставить себя в самом смешном свете, чем злее, тем лучше. С детства верил, что ирония лучшая защита и лучшее лекарство. Поэтому последние слова Марины Павловны тоже вызвали у него ироническую усмешку.

— Интересно, что она еще может мне сказать?

— А вот этого я не знаю. Я знаю только один путь от человека к человеку: как бы вам ни было больно и обидно — идите к ней с добром и открытым сердцем. И думайте не о себе, а о ней. Только таким она сможет вас понять и услышать.

Ваня вышел из трамвая минут за сорок до конца смены. Решение поговорить с Настей сегодня же пришло к нему еще во время визита к Марине Павловне. Коля подумал и тоже счел, что так будет лучше. Зачем откладывать? Что это изменит? Только в душе будет накапливаться разный мусор, а это хуже ржавчины.

Солнце слепило, от домов несло жаром, как от раскаленной батареи центрального отопления, растянутой на целый квартал. Ваня надел темные очки и перешел на бульвар. Все-таки тень, хоть и жиденькая. Солнечные лучи просвечивали сквозь выгоревшую листву тополей, и казалось, что на асфальтированную аллею, скамейки, людей, спасавшихся в тени от солнца, наброшена гигантская маскировочная сеть. Ваня шел, все убыстряя шаги, а когда заметил, что уже почти бежит, резко остановился. Что это с ним? Время еще есть. И навалом. Завод — рукой подать. Надо как-то отвлечься, чтобы держаться с Настей спокойно. С веселым, ничем не омраченным достоинством… А почему, собственно? Почему он должен прятать от нее свои чувства? Разве друг не имеет права на обиду? Значит, врага обижать нельзя — можешь нарваться, а друга бей безнаказанно, он даже пикнуть не посмеет — вдруг это сочтут неблагородным? Да, конечно, великодушие и широта взглядов — это прекрасно, но не до такой же степени, чтобы, оказавшись третьим лишним, излучать счастье. Громы планетные! Так и свихнуться недолго…

Чтобы успокоиться, привести мысли к порядок, Ваня сел на скамейку и тут только увидел, что он сидит напротив училища. «Вот и отлично, — подумал он, — какое-никакое, а свидание с родными пенатами. Приятно и укрепляет дух. Да и скамейка тоже в некотором роде историческая реликвия». Ваня приветственно похлопал по теплым шершавым доскам. На этой самой скамейке состоялось некогда знакомство с комиссаром… и с его нестандартной манерой поведения.

…Расставшись с теткой Катериной, которая по приказу отца спокойненько сунула племянника в ПТУ и умчалась за билетом в Москву, Ваня уныло сел на эту скамейку рядом с бородатым пижоном в модной тогда замшевой куртке. И не обратил на него ни малейшего внимания. Не до того ему было. Горькие мысли точили душу, будущее виделось в черно-серую полоску. Жизнь дала такую трещину, что не перешагнешь, не перепрыгнешь, и ни одного мостика на обозримом расстоянии. Хоть караул кричи. Ваня вытащил сигаретку и закурил.

— Не рановато ли? — неожиданно спросил пижон.

Это был уже перебор. Целый день Ваня пил неприятности стаканами — сначала от дяди Бори, потом в кабинете директора, да и разговор с Катериной был не сладкий. Не хватит ли? Сколько можно цепляться к человеку? Ваня демонстративно поддернул рукав пиджака, посмотрел на часы и осведомился:

— Сейчас около четырех. Вы предпочитаете после пяти?

— После пятидесяти…

Ваня вспомнил, каким шикарным, почти киношным жестом он протянул тогда пачку сигарет пижону.

— В таком случае прошу вас!

— Мерси! — в том же тоне ответствовал пижон, взял двумя пальцами пачку и опустил ее в урну.

Ваня невольно улыбнулся. Ох, и взбесился же он тогда. Последнюю пачку, а деньги остались у Катерины…

— Вам нельзя общаться с порядочными людьми, — ляпнул он от злости, ожидая, что пижон взовьется и Ваня сможет высказать ему все, что накопилось в душе против отца, матери, Катерины. Но пижон не обиделся. Вытер пальцы белоснежным платочком и заявил дружелюбно:

— А я с ними и не общаюсь…

Ах, комиссар, комиссарище! Знал бы он сейчас, в какой луже сидит по уши его ученик… Интересно, что бы он сказал? Скорее всего то же, что и Марина Павловна. Недаром у них так много общего — как сойдутся у нее на кухне, так часами рассуждают о жизни, о психологии подростков и прочем. Как она сказала? «Человек не имеет права судить других, только себя». Верно, конечно, но разве от этого легче?

Ваня прошел мимо проходной. До конца смены оставалось десять минут. Сначала он решил встретить Настю возле дверей, но потом испугался. Вдруг она вообще не захочет с ним говорить? Увидит его и убежит на завод… Он стоял и нервно тер щеку, не зная, как лучше, — ждать ее перед дверью или отойти в сторону, чтобы Настя не сразу его увидела?

В это время из проходной начали выходить рабочие. Ваня испуганно метнулся через дорогу и встал боком за хилым топольком, ничего основательнее рядом не было. А люди все шли и шли из проходной, заполняя собой улицу. Она сразу ожила, разбуженная от дневной спячки шумом сотен шагов, разговорами и смехом.

Настю он высмотрел еще в проходной. И обрадовался — она была одна. Шла не спеша, помахивая сумочкой, и смотрела под ноги, о чем-то глубоко задумавшись. Две девчонки обогнали ее и что-то сказали. Настя отрицательно покачала головой. Девчонки засмеялись и понеслись к метро. На пляж собрались, подумал Ваня. Но к Петропавловке надо трамваем или автобусом. Значит, на острова — там сейчас людно. А Настя отказалась. Умница! А может, у нее спешное дело? Ее ждут, и она торопится? Ваня испугался, что она сейчас свернет к трамваю и уедет.

Он догнал Настю возле перехода и сказал как когда-то:

— Здравствуй, Аленушка. Это я, твой братец Иванушка.

Настя замерла на секунду, точно боялась, что ослышалась, потом быстро повернулась к нему. У Вани перехватило дыхание и все горькие слова, рождавшиеся в его душе с самого утра, вылетели из головы — такой откровенной радостью сияли ее глаза.

— Ваня… Ой, Ванечка, неужели это ты?! Просто не верится!

— Почему? — спросил Ваня, обнимая ее. — Ты меня не ждала?

Настя мягко высвободилась, отступила на шаг. По лицу ее пробежала тень.

— Ждала, — тихо сказала она, — и писем твоих… подолгу.

— Ты же знаешь, что я не люблю писать… В армии со свободным временем напряженка, да и разве письма главное?

— Пойдем куда-нибудь посидим, — не отвечая на вопрос, сказала Настя, — сегодня был трудный день — меня ноги не держат.

— План гоните?

— Гоним. Еще как. Одна бы я уже давно перевыполнила, а в бригаде сложней. За других отвечать приходится.

Не сговариваясь, они зашли в кондитерскую, где в былые годы часто ждали друг друга после занятий. Отсюда, из этой кондитерской, они отправлялись бродить по городу, в кино, а то и в театр, если Ване удавалось достать билеты. Их столик в углу возле окна был свободен. Ваня обрадовался этому как доброму знаку. Ему казалось, что все складывается гораздо лучше, чем он предполагал. Настя откровенно рада ему — притворяться она не умеет. Да и зачем? Говорит с ним так, словно они расстались только вчера и не было недоразумений с механиком и Настиным псевдоотъездом в деревню. А он-то навоображал — в трех повестях не опишешь. Права Марина Павловна, на все сто права. Мало ли что могло произойти у живого человека?

Настя села на свое обычное место — спиной к публике. Ваня притащил два кофе и пирожные.

— Будем праздновать мое возвращение, — весело сказал он, — хотелось бы основательнее, ну да все впереди, Аленушка, верно? Попросим тетку Машу приготовить ее коронную индейку с мочеными яблоками и черносливом.

Настя слабо улыбнулась в ответ, положила в чашку кусочек сахара и начала старательно размешивать. А Ваня бодрился, делал вид, что все идет, как следует быть. Как прежде.

— Ну, и как протекает жизнь без меня в пресветлом граде Питере? — непринужденно спросил он. — Доложите по команде!

Настя удивленно взглянула на него и промолчала. То ли не знала, что отвечать, то ли не хотела. Ваня отбросил шутовской тон.

— Что с тобой, наконец? Не рада, что мы встретились?

— Почему же… Рада.

— Не уверен. Ты какая-то скованная? Боишься кого-нибудь?

— Я никого не боюсь, — она отпила кофе и, поставив чашку, сказала с тоской, — как раньше было все просто, а сейчас…

— Что сейчас? — переспросил Ваня, теряя контроль. — В твоей жизни что-то изменилось? Опять на горизонте механик? Или уже не на горизонте? Тогда скажи прямо. Ты… Ты любишь его?

— Он хороший человек, добрый…

— Понятно… Но должен тебя огорчить, Настя, хороших и добрых ты встретишь еще много. Не спеши. Вдруг опять ошибешься.

Настя вспыхнула и прошептала еле слышно:

— Не надо, Ваня…

Он готов был откусить себе язык.

— Прости. Я не обидеть, я понять хочу, что с тобой… Раньше мы говорили друг другу все, даже плохое. Почему же теперь ты прячешься от меня? Разве я тебе враг?

— Мне тяжело говорить об этом… с тобой.

По щекам Насти потекли слезы. Быстрые, крупные, точно долго накапливались и вдруг прорвались наружу. Она прикрыла лицо рукой.

— Не обращай внимания. Это случайно…

Громы планетные! Что он наделал?! Пришел, схватил за руку и к стенке! Друг с открытым сердцем и добром… поискать еще такого друга, потерянно думал Ваня. Он не знал, как ее утешить, но и смотреть, как Аленушка плачет, тоже не мог. Тем более что на них уже стали обращать внимание.

Ваня обошел стол, вытер Насте глаза своим платком и, полуобняв, вывел на улицу.

— Пойдем на набережную, там ветерок прохладный, тебе сразу станет легче. Здесь, как на базарной площади, и дышать нечем.

Уличный шум, духота, визг тормозов, запах паленой резины… Большой проспект кипел обычной для предвечернего времени и дачного сезона жизнью. Горожане толпами возвращались с работы, сновали из магазина в магазин, из одной очереди в другую, чтобы запастись продуктами для дачи. Тому, кто вышел из дому в эти часы просто прогуляться, приходилось приноравливаться к всеобщему бегу, иначе затолкают, а чего доброго, и спотыкаться начнут, как о придорожный пень.

К счастью ленинградцев, на набережной не было ни магазинов, ни ателье, поэтому здесь даже днем можно услышать собственные шаги. Ваня влюбился в торжественную пустынность набережных Невы с первого взгляда. Приходил сюда, когда на душе было муторно и хотелось побыть одному. Вдвоем он бывал здесь только с Настей. Комиссара, с которым они вышагивали порой не один километр, Ваня не считал. С комиссаром можно было, как с самим собой, — часами молчать и думать.

Ваня остановился напротив бывшего Кадетского корпуса и сел на горячие камни парапета. Нева была темной и спокойной. Лениво сытой. Настя положила ладони на камень и уставилась на воду широко открытыми глазами. В них все еще стояли слезы.

— Ты помнишь это место? — спросил Ваня.

Настя кивнула. Здесь они прощались перед его уходом в армию. И погода в тот день была такая же, подумал Ваня, и лицо Насти было таким же заплаканным… только совсем по другому поводу. А прошло с той поры всего-то два года… Что эти годы в сравнении с жизнью человеческой? Конечно, иной проживет их и не заметит, как прошли. А у другого вся жизнь кувырком…

Ваня искоса взглянул на Настю. Она по-прежнему пристально смотрела на воду, точно завороженная плеском волны о гранит. «С ума сойти, — вдруг подумал Ваня, — что я знаю об этой Насте? Ту знал хорошо, но та Настя осталась в ПТУ. А об этой повзрослевшей, с узлом русых волос вместо прежней косы? Ничего, кроме того, что беленькая девочка, искренняя, светлая, превратилась за эти годы в Лебедь… Лебедь-незнакомку. Громы планетные!» А ведь он действительно ничего не знает о ее планах, что она собирается делать дальше — учиться? Где? Почему Настя никогда не писала ему о себе, кроме: «У меня все в порядке. Работаю. Сижу дома и жду тебя». Правда, в последнее время «сижу дома и жду тебя» незаметно исчезли. Во всяком случае, он не сразу обратил на это внимание. Был слишком занят своими делами. Да, если быть честным, он и не спрашивал ее ни о чем. Хватало своих забот. Писал ей редкие письма о своем отношении к службе, товарищам, о всяких курьезах, которым нет числа в армейской жизни. Похождения одного только Сашки Микторчика заполнили добрую половину его писем. Но ведь и раньше Настя почти никогда не говорила о себе — жила ЕГО радостями и ЕГО бедами. Освещала ЕМУ дорогу… С ума сойти, обалдеть, офонареть — что с ним? Ваня до боли в ногтях вцепился в гранитную плиту, на которой сидел. Хватит заниматься самобичеванием. Было — и было. Не он виноват, что так повелось у них с самого начала. Настя должна это понять. Она же умница. Ладно, время, как говорят, лучший лекарь невзгод. Впрочем, какой оно лекарь?! Время — сумасшедший закройщик. Кромсает, как придется, человеческие судьбы, отношения, планы, надежды — только лоскутки остаются…

— О чем ты думаешь, Ваня? — неожиданно спросила Настя. — У тебя такое лицо… будто ты далеко отсюда.

Ваня наклонился и осторожно поцеловал Настю в щеку. На него пахнуло таким родным, что он не выдержал, спрыгнул на плиты и прижал к себе ее голову.

— Послушай, Аленушка, давай забудем все плохое…

— Я хотела написать, — не слушая его, поспешно заговорила Настя, — и не смогла… Потом ты приехал и не позвонил. Я подумала, может, так и лучше… Само собой. Я не знаю, как тебе сказать… Ты умный, талантливый, а я обыкновенная и не всегда понимаю тебя… Мне сейчас все, как ножом… Ты только не сердись, ладно? Я не хотела… Я не виновата, так получилось…

Она говорила и говорила, по-детски ткнувшись носом ему в плечо. А Ваня осторожно гладил ее по голове, убирал прядки со лба и молчал. Ему казалось, что он намного старше ее, — на весь солдатский опыт, когда каждый день службы можно считать за два.

— Успокойся. Ты ни в чем не виновата, понимаешь? Ни в чем и ни перед кем…

— Ты так считаешь? Правда? Ваня, ты… Ты хотел, чтобы все у нас, как раньше, откровенно… Я не могу сейчас. Я обязательно все-все тебе расскажу, только потом, ладно?

Он постарался улыбнуться:

— Хорошо. Можно и потом. Куда нам спешить?

Настя всхлипнула в последний раз, поправила волосы и вытерла ладошками щеки.

— Я пойду, ладно? — сказала она так, словно просила разрешения.

— Ты не хочешь, чтобы я проводил тебя?

— Нет-нет… Я позвоню. Я обязательно позвоню. Ты жди.

«Кажется, мы поменялись ролями, глядя ей вслед, — подумал Ваня с печальной иронией. — Правильно говорят французы: «Многие умеют храбро умирать, но не многие умеют храбро жить». Придется научиться».