Лозовский хохотал, вытирая глаза салфеткой, и не мог остановиться. Степан расстроенно поглядывал на мрачного Колю и шумно вздыхал. А Ваня разливал чай.

— Хватит, Мишка. Уймись, — в сердцах сказал он.

Мишка всхлипнул последний раз, бросил на стол салфетку и сказал удивленно:

— Ну, воины! Одолжили! Даже вечный прапор Соловьев и то проявил бы смекалку…

Коля взглянул на него и отвернулся. Степа сочувственно вздохнул и покачал головой. Он был угнетен еще и тем обстоятельством, что в кармане у него лежал билет на вечерний самолет. Хотя день его отъезда был определен заранее, получалось так, словно он бросает товарища в беде. А Степан не терпел двусмысленных положений, поэтому он предложил:

— Та ну ее, Микола. Давай, я зараз сдам билет та возьмем на завтра два. Полетим с тобою в Яблоневку — краше наших дивчат нигде в мире нету. Ще благодарить будешь.

— Что вы пристали к человеку? — сказал Ваня. — Других тем мало?

Он чувствовал себя виноватым. Все-таки Коля у него в гостях. Мишка не в счет. Ему удалось побыть с ребятами только первый день, а на следующий — матери стало хуже — начался гипертонический криз, и Мишка не выходил из дому. Только сегодня вырвался ненадолго, проводить Степана. Конечно, Лозовский прав… Одичали они в армии, разучились общаться с девушками.

В тот день, когда познакомились с Таней, они долго сидели в маленьком кафе на берегу залива. Кафе было сплетено из тонких полосок лыка в стиле «Ретро» и напоминало перевернутое вверх дном лукошко. Снаружи ослепительно сияло солнце, а внутри царил полумрак, прохлада и тишина. То ли оттого, что был будний день, но кроме них в кафе никого не было.

Ребята решили, что им сказочно повезло. Они ели шашлыки из свинины, пили кофе со сгущенным молоком и травили байки из своей героической армейской жизни. Говорили в основном Николай и Степан. Ваня помалкивал. Он, конечно, радовался, что ребятам весело, и в то же время сокрушенно думал о том, что они скоро уедут и ему уже ни с кем не будет так свободно и надежно. Даже с комиссаром. Он, естественно, был и всегда будет его наставником, но уже без радости ежедневного общения. Поэтому Ване после армии иногда казалось, что он как бы на чужой планете, где все надо создавать заново. Даже отношения с Настей.

Пожилая буфетчица тихонько звякала тарелками, протирала стекло, за которым были выставлены бутерброды с сыром и шпротами, а потом прислушалась к разговору и застыла, печально подперев щеку кулаком.

— Мой сын тоже в армии служит, — неожиданно сказала она, — в артиллерии. Петя Самохин. Может, встречали где?

Ребята оглянулись, гася улыбки. Буфетчица смотрела на них мокрыми глазами и ждала.

— Нет, не встречали, — сказал Коля с сожалением, — мы инженерные войска, а он у вас артиллерист.

— Ну да, ну да, — согласно покивала буфетчица и засуетилась, — давайте я вам кофейку в джезве сварю?

И, не дожидаясь согласия, поставила джезву на электроплитку. В это время в ослепительном проеме двери возник загорелый парень в красных японских плавках с карманчиком на молнии. Он стоял подбоченясь и, щуря глаза, вглядывался в полутьму кафе.

— Девушка, как там насчет чашечки кофе? — непринужденно спросил он.

— Шляпу сними сначала, — сказала буфетчица.

Ребята расхохотались. Парень взглянул на них, на смеющуюся Таню, которая сидела лицом к двери, и мгновенно испарился.

Буфетчица торжественно выплыла из-за перегородки, неся на подносе джезву и четыре маленькие чашечки.

— Пейте, солдатики вы мои, пейте. Я еще сварю.

— Мы уже отслужили свое. Домой едем, — сказал Коля.

— Вот и хорошо. Мамам-то вашим какая радость!

А потом они с трудом втиснулись в переполненную электричку. Мест в вагоне не было. Люди стояли в проходе, между скамейками: Ребята с трудом устроились в тамбуре и положили руки друг другу на плечи, чтобы оградить Таню, и снова травили байки. Им почему-то казалось, что девушку нужно смешить, а иначе ей будет скучно. Под конец Таня уже не смеялась, только улыбалась иногда, в самом смешном месте рассказа. Было видно, что она порядком устала.

— Таня, вы в педагогический по призванию или… — спросил Ваня, но, почувствовав неловкость, не закончил фразу.

Таня внимательно посмотрела на него, но ответить не успела. Двери открылись, и лавина пассажиров едва не вынесла их на платформу. Коля успел схватиться за поручень в стене, но удержаться все равно не смог бы, если бы встречная лавина не втиснула ребят назад в тамбур.

— Чистый Днепрогэс, — сказал, отдуваясь, Степа. — Як вас, Таничка, не помяли?

— Нет, нет, не беспокойтесь, — сказала Таня и снова внимательно и серьезно посмотрела на Ваню, — я не знаю точно, что такое призвание. Слышала об этом много, но… как может человек знать, в чем его призвание, если ничего еще в жизни не сделал?

— Вы абсолютно правы, Таня, — горячо сказал Коля, хотя с Таней никто не спорил, — по-моему, призвание — это то, что человек любит и умеет делать.

— Любит или умеет? — все так же серьезно спросила Таня.

— Человек не может любить то, что не умеет. Это аксиома.

Ваня скептически хмыкнул:

— Не так категорично, Коля, — сказал он.

— А по-моему, Николай прав, — сказала Таня. — Я, например, очень люблю детей, — она смущенно улыбнулась, — и потом, моя мама — учительница и очень любит свою работу… А почему вы спросили, Ваня?

— Наверное, потому, что сам не могу понять, в чем мое призвание, — сказал Ваня, хотя и не собирался ни о чем таком говорить.

Таня жила в новом районе Васильевского острова, в громадном «корабле» с тысячью квартир и бесконечным рядом подъездов. Возле дома было множество народа: пенсионеры сидели на лавочках, дети раскатывали на велосипедах по узким асфальтированным дорожкам, а подростки бродили тесными группами — в каждой группе по гитаре.

— Смотри, Степа, в новых районах, как у вас в Яблоневке, — вся жизнь на виду, — сказал Ваня, когда они подошли к дому.

— Вы правы, — сказала Таня, — спасибо, мальчики. С вами было интересно. Желаю удачи!

И ушла, закинув на плечо свою белую сумку. А ребята так растерялись, что забыли попросить у нее телефон, и даже не заметили, в каком подъезде она скрылась.

— Тю на вас, — огорошенно сказал Степа, — и як теперь ее искать в этом колхозе?

— А надо? — спросил Ваня.

Коля промолчал, но два следующих дня ездил в Репино, сидел с утра до вечера на скамейке, надеясь, что Таня снова приедет сюда готовиться к экзаменам. Степан категорически отказался сопровождать его. Во-первых, ему нужно было еще кое-что докупить, во-вторых, еще раз, на прощанье, побывать в Эрмитаже, а в-третьих, Ваня подозревал, что это и есть самое для Степы главное, сфотографироваться у Медного всадника в полной парадной форме. А Ваня ездил на Главпочтамт, надеясь дозвониться Насте в деревню. Но связи не было.

— Все, мужики, — сказал Коля и отодвинул от себя тарелку с остатками салата, вазочку для варенья, чашку с недопитым чаем, точно расчищал себе дорогу, — завтра возьму билет и домой. Погуляли, хватит.

В комнату вошла оживленная, нарядная Мария Кирилловна.

— Мальчики, послезавтра начинаются гастроли МХАТа. Мне сейчас позвонила знакомая и твердо обещала четыре билета!

— Ура, — сказал Ваня, — только мы пойдем с тобой вдвоем, если гражданин Лозовский…

— Я — пас, — сказал Мишка, — ты же знаешь.

— Ну вот, Мишка не считается. Разве что дядя Боря составит нам компанию?

— Я завтра уезжаю, — сказал Коля, глядя в стол.

Мария Кирилловна растерянно оглядела притихших парней и виновато улыбнулась.

— Извините, я не знала… Но почему? И Степан так быстро собрался, и вы… Я думала, вы еще у нас поживете… А во МХАТе такая прекрасная труппа.

Ваня сердито взглянул на Колю, потом встал, обошел стол и сел рядом.

— Действительно, Николай. Побудь еще немного. День-два роли не играют.

— Не могу, не обижайся. И вы, Мария Кирилловна, не сердитесь. Я вам очень благодарен, но мать дома ждет и сестры. И потом, у нас на комбинате втуз… Хочу попробовать в августе сдать экзамены…

— Да, да, конечно… Я понимаю, — сказала Мария Кирилловна. — Извините, скоро Борис Иванович придет, я должна еще кое-что сделать.

— Кончай истерику, Никола, — сказал Мишка, когда она вышла. — Мы твою красавицу вычислим. И запросто.

— С чего ты взял, что я из-за нее? — спросил Коля.

Мишка насмешливо прищурился:

— Не надо, воин. Это Марии Кирилловне ты можешь заливать про институт, а перед друзьями темнить нечего. Лично я тебя насквозь вижу.

— Послушай, Лозовский…

— Не искри, — тихо сказал Ваня и положил руку Коле на плечо — оно было каменным. «Только ссоры нам не хватало на прощание, — сокрушенно подумал Ваня. — Надо было не трепаться, а телефон вовремя попросить у девушки. Сейчас все было бы иначе. Может, тогда Николай и остался бы…»

Вообще все шло не так, как рассчитывал Ваня. Когда он уговаривал ребят побыть хоть несколько дней в Ленинграде, то надеялся, что ребята влюбятся в город и не захотят уезжать совсем. У обоих золотые руки, таких специалистов-механиков и в Москве не густо. Что им делать в провинции? Особенно Николаю? Да и Степану после армии, да еще и Ленинграда, будет тесно в деревне. А здесь Борис Иванович устроит их на завод, с хорошим общежитием. Николай поступит в институт, тем более что в его Мончегорске нет автодорожного. А Степа… Со Степой, конечно, сложнее, но Ваня хорошо помнил тот разговор в чайной, когда Степа заявил, что хочет «великую пользу приносить», но пока еще не знает, как…

Идея оставить ребят в Ленинграде родилась у Вани еще в армии. Перед увольнением в полк зачастили представители разных заводов и строек. Они рисовали блестящее будущее тем, кто поедет работать на их предприятия. Но там, в полку, и Коля, и Степан даже разговаривать на эту тему не желали. Домой, и никаких гвоздей!

Уже здесь, в Ленинграде, Ваня заговорил с Колей об этом, но Коля, как бы шутя, предложил: «Если действительно не хочешь расставаться, давай переезжай ко мне в Мончегорск. У нас комбинат всесоюзный, найдем тебе дело по душе». А Степан целыми днями только и говорил о своей Яблоневке… В общем, все идет наперекосяк, осталось только поссориться…

А Мишка продолжал, как ни в чем не бывало:

— Между прочим, Никола, я-то тебя понимаю. И даже очень хорошо. Так что, друже, выключай газ и слушай сюда.

— Тю на тебя! — в сердцах сказал Степа. — А я вже рознимать вас собрался.

Мишка укоризненно покачал головой. Ваня невольно улыбнулся — артист! Только что за этим столом нахально трепался отставной солдат, а сейчас возвышается на стуле полный достоинства испанский гранд.

— Степа-а, — протянул Мишка бархатным голосом, — ты ведешь себя неприлично. Как ты мог подумать?! — и без всякого перехода: — Итак, Николай, излагать программу?

— Излагай, — сдался Коля.

— И в темпе. Скоро такси придет, — напомнил Ваня.

— Итак, славные воины надцатого полка, что мы имеем? Девушка готовилась к экзаменам, так? Что она учила?

— Английский. Стихи учила, — сказал заинтригованный Степан.

— Так, так… Какие стихи?

— Альфреда Теннисона, — сказал Коля и пересел поближе к Мишке, — по-моему, баллады.

А Мишка вошел во вкус. Он хмурил брови, задумчиво накручивал на палец смоляные кудри, поднимал глаза к потолку и устремлял взор в пространство. Демонстрировал друзьям титаническую работу мысли.

— Альфред Теннисон… понятно. Кто из вас его читал? Никто, естественно. Боже, с кем свела меня судьба! Девушка собирается поступать в педагогический и учит баллады древнего английского поэта…

Мария Кирилловна приоткрыла дверь и сказала удивленно:

— Простите, но вы так кричите… Миша, как вам не стыдно! Теннисон не древний поэт. Он родился и жил в девятнадцатом веке…

Ребята засмеялись. Ничуть не обескураженный, Мишка радостно подхватил:

— Тем более! Девятнадцатый век, мужики, это же совсем рядом! На каких факультетах требуется глубокое знание языка? Доктор Ваня, ваше мнение?

— Филфак, скорее всего. На инязе требуется два языка.

— А откуда ты знаешь, какой язык учила наша Таня до того или будет учить после того? Вот то-то и оно. Ладно, примем за искомое два факультета. Итак, к чему мы пришли? Наша Таня поступает в институт имени Герцена, другого педагогического в городе нет. На филфак или иняз. Круг замкнулся. Ставлю вам задачу, капитан Белосельский, узнать расписание консультаций на этих факультетах, особенно по профилирующим предметам и… правильно! Абитуриент, в отличие от студента, относится к консультациям трепетно…

— Мишка, но мы не знаем, в какой она группе…

— Придется ходить по всем группам.

Мишка встал и торжественно возложил руку на голову Николая.

— Воин Степанов Николай, будь спокоен душой. Мы, твои верные боевые товарищи, не покинем тебя и отловим Татьяну на консультациях. А если понадобится, то и на экзаменах. Жди от нас эстафет с ее адресом. Ну, а там… Короче, не теряй времени и учи буквы, чтобы в твоем письме девушке ошибок не было. Помни, в грамотности — залог успеха!

— Ну, Лозовский! Не голова, а правление колхоза! — восхищенно сказал Степан.

Коля тоже встал, хлопнул Мишку по плечу и улыбнулся:

— Ладно, Мишка. Абзац.

А Ваня смотрел на друзей, с которыми целых два года не расставался даже на день, и думал, что сегодня-завтра разлетятся они в разные концы страны и еще неизвестно, где и какая будет встреча. Хорошо хоть, Мишка здесь, а то бы совсем тоска…

На аэродроме, перед тем как объявили посадку, Ваня еще раз попробовал поговорить со Степаном, вдолбить в его упрямую селянскую башку, какое прекрасное будущее ждет его в Ленинграде. Но Степан душой был уже в своей Яблоневке и, как показалось Ване, ничего не слышал.

— Ладно, — сдался Ваня, — поезжай, поживи дома, оглядись. Мало ли, как бывает, вдруг надумаешь — сразу ко мне, понял? Степан, это-то ты понял? Если что, сразу ко мне.

— Понял, — сказал Степан, — и ты пойми. То, шо я тебе зараз скажу, — без дураков. Понимаешь, люди много чего сделали: всякую космическую технику, хитроумные машины, хлопцы говорили, шо даже искусственного человека вырастили… В общем, много чего напридумывали, а формула: хлеб — жизнь была, есть и никогда не изменится. Ты мне тут усякую перспективу рисовал. Спасибо, Иване, ты мне друг. Только я думаю, что выше моей хлеборобской доли нет ничего на земле, — Степан смущенно улыбнулся, слишком длинной и серьезной получилась речь, и шутливо погрозил Ване пальцем: — Ты гляди, Иване, меня с толку не сбивай, а то самому есть будет нечего.