Марина Павловна глянула на часы: с ума сойти, уже четыре! Кажется, только что накормила и проводила Сергея на завод… Впрочем, чему удивляться? С каждым годом дни становятся заметно короче, а лестницы выше. Две самые ощутимые приметы старости, как желтый лист на березе и паутина в лесу. Но в природе это приметы осени, переменного состояния. Весной природа возрождается, а человек… Разве только в детях и внуках. Но и это проблематично, если взять Славу и Сергея…

Она расстроенно вздохнула и начала складывать книги «Ремонт промышленного оборудования», «Слесарное дело», разрозненные журналы «Техника-молодежи», свои записи в старенький портфель. Затем старательно запрятала его в шкаф за одежду, чтобы не попался на глаза Сергею. Незачем ему знать, чем занялась на старости лет его бабушка. Через полчаса он ворвется в дом со стонами и воплями:

— Ба! Эссен! Три корочки хлеба! Ум-мираю!

Славка, тот замирал на пороге и вожделенно нюхал, чем пахнет из кухни. Предвкушал и настраивался. Запахи, антураж, этикетки для него, пожалуй, важнее еды. А голодному Сергею все равно, что есть: лишь бы побыстрее. Если фантасты правы и в будущем процесс еды сведется к заглатыванию таблеток, это произойдет из-за таких, как Сергей, — время, потраченное на еду, они считают потерянным.

Марина Павловна поспешила на кухню, тяжело шаркая тапочками. Ноги крутило с утра, значит, к вечеру или ночью будет дождь. Здесь без вариантов. Успеть бы к приходу Сергея разогреть борщ и отварить картошку, иначе нахватается хлеба, и тогда уже не заставишь поесть как следует.

Занимаясь хозяйством, Марина Павловна, как когда-то в школе, повторяла в уме пройденное за день.

Итак, что есть шпонка? Она представила себе прямоугольный стальной брусок с округленными торцами, похожий на тот, которым она точит ножи. Шпонка служит для того, чтобы шестеренка не проворачивалась на валу… Интересно, кто первый придумал шпоночные соединения? Какой-нибудь незаметный гений, небось и сам не подозревал о своем таланте. Работал хорошо, и все. В технике таких самородков великое множество, гораздо больше, чем в искусстве… Итак, шпонка. Если нам надо, чтобы колесо вращалось вместе с валом… Колесо или, допустим, ротор электромотора, тогда во втулке или шестеренке выбирается паз и в валу тоже паз и туда вставляют шпонку… И правильно. Гораздо умнее, чем прибивать шестерню к валу гвоздями… Минуточку, а к какому валу? От фрезерного станка или от токарного? А может, от шлифовального? Какие у них там еще есть станки? Да нет, кажется, это общая деталь и не имеет значения… Или имеет? Впрочем, если там и там существуют передаточные отношения, значит, от какого станка вал, несущественно.

Марина Павловна так задумалась, что не заметила, как начистила картошки вдвое больше, чем хотела. Нелегко совмещать профессию домохозяйки и слесаря-теоретика, когда перевалило слегка за шестьдесят, с привычной иронией по отношению к себе, подумала она, но, как бы там ни было, а в этом есть даже некий изыск: старая, интеллигентная женщина, пребывая на заслуженном отдыхе, штудирует технические буквари, чтобы не потерять контакт с внуком… Пока Сергей учился в школе, да и два эти года в училище, они всегда понимали друг друга. Но сейчас в его жизнь прочно вошел завод, и в доме воцарилась новая эпоха: «Савельич сказал».

Приход новой эры Марина Павловна почувствовала в первый же день. Сергей вернулся с завода возбужденный и даже за обедом, рассказывая Марине Павловне о своих впечатлениях, не мог успокоиться. Новые знания лезли из него, как дрожжевое тесто из кастрюли.

— Представляешь, ба, Савельич верит, что завод — это живой организм… Мы с Валькой сначала подумали, что он нас разыгрывает, а он расстроился, что мы не верим, и повел нас знакомить с Ольгой Ивановной. Интересная тетка! Она, конечно, не просто тетка, а депутат, бригадир, орденов куча… Ты представляешь, она тоже верит. Так и заявила, что завод всю ее судьбу определил.

Марина Павловна обрадовалась. Внук попал в руки романтика — это редкая удача! Всю жизнь она побаивалась людей рациональных, прагматиков, без зеленой веточки в душе. За эту самую веточку она уважала комиссара, между ними возникло духовное родство, и Марина Павловна горевала, что Сергей расстанется с комиссаром после выпуска. В чьи, в какие руки он попадет? Ах, какая удача, думала она теперь, слушая Сергея.

— А ты сомневаешься?

— Не то, ба, — Сергей захрустел малосольным огурцом и сказал наставительно: — Не завод, а она сама свою судьбу определила. Работала по-настоящему, вот и все. При чем же здесь завод?

— А обратная связь? Не все так просто, мальчик.

— Может быть, и не просто, — согласился Сергей и засмеялся. — Ты знаешь, что еще Савельич сказал? Что завод сам избавляется от бездельников и тех, кто ему вредит. Ты представляешь?

— Вполне, — серьезно сказала Марина Павловна. — Лет двадцать назад наш отряд работал у Черных скал. Это в Приамурье. Условия были на редкость тяжелыми: валуны, болота, непроходимая тайга, речка вся в порогах и с сумасшедшей скоростью течения. Мы ее бешеной звали. Ты, конечно, понимаешь, что в таких условиях и работа, и жизнь всего отряда тесно зависят от каждого. Так вот, был у нас в отряде коллектор — грубый и невежественный человек. Да еще и ленивый, как сурок. Все время норовил за счет других проехаться. Наш начальник еще в Ленинграде был наслышан о нем, пытался заменить, но другого нам не дали. Я уже не помню, по какой причине, но к делу она отношения не имела. Какие-то родственные связи. Так поле его само изжило.

— Убило? — ужаснулся Сергей.

Марина Павловна засмеялась.

— Бог с тобой. На наше счастье, мы встретились с партией биологов, они закончили работу и направлялись в Комсомольск-на-Амуре. Наш коллектор и ушел с ними. Только после его ухода и началась у нас настоящая работа.

— Подожди, ба, а как его поле изжило?

— Просто. Переправлялись через болото — все целехонькие, а он свой рюкзак утопил. Через речку на трех лодках — так именно его лодка перевернулась, еле спасли. Пробы брал — пальцы молотком разбил. На самом легком маршруте ногу растянул. И так далее… До смешного доходило: дежурил по лагерю, начал костер разводить, а дрова сырые. Ему было лень за сушняком идти, взял и плеснул, солярки — чуть сам не сгорел…

Сергей засмеялся:

— Ну, бабуля, ты совсем как Савельич. Это же просто невезение.

— Отнюдь. Я много таких случаев знаю. Если человек относится к своему делу без души — дело начинает ему мстить. Ты уж поверь мне и Савельичу. За нами опыт. А что вы еще делали?

— Только пришли в мастерскую Савельича, как стол фрезерного станка привезли ремонтировать. Ты бы видела, в каком он состоянии: выбоины, выхваты… В общем, довели машину, деятели.

— На нем же все-таки работали, — заметила Марина Павловна.

— Ну да! Работали! Савельич сказал, что на нем какой-то неряха работал. Зазевался и врезался фрезой… А мы все эти неровности должны вывести. Савельич осмотрел его и сказал, что дефектов много, надо сначала отшлифовать, а потом уже шабрить. А тут прибегает мастер — глаза на лбу. Чуть не плачет: «Савельич, идемте скорее. Новый фрезерный станок привезли, я только включил, а он как затрещит! Наверное, все шестерни полетели!» Представляешь?

— Еще бы! На него уже план, наверное, дали.

— В том-то и дело. Савельич в цех, а мы с Валькой за ним. Интересно же. Ой, ба, ты бы видела станочек — пальчики оближешь! Над ним не только конструкторы, а и дизайнеры поработали. Красавец. Савельич постоял, постоял и буркнул: «Включи». Мастер включил — треск на весь цех. Я думал, всю машину разнесет в клочья. Вокруг народ начал собираться. А Савельич стоит, голову набычил и слушает. Представляешь картину, ба? Мы с Валькой пристроились к нему и тоже слушаем с умным видом. Валька шепчет: «Не слушать надо, а станок разбирать. Сверху-то ничего не видно, все внутри спрятано». А Савельич еще немного постоял, потом сказал: «Мне здесь делать нечего». И пошел к себе в мастерскую. А мы, конечно, за ним. Мастер вопит: «Савельич! Куда вы? Что я с ним делать буду?» Савельич остановился посреди цеха — сам большой, широкий, как хороший станок, — и говорит: «В подсобники переводись, если до шестого разряда дошел, а шумы в машине различать не умеешь. Зови электрика. Там у тебя реле не полностью включается». Представляешь, ба? На слух определил!

А на следующий день Сергей вернулся домой позже обычного. Усталый, сосредоточенный, с плохо отмытыми руками и перевязанным пальцем.

— Разве вы не по шесть часов работаете? — как бы между прочим спросила Марина Павловна, когда Сергей, вымыв как следует руки и сменив грязный бинт на лейкопластырь, сел за стол.

— Вообще-то по шесть. Но мы не могли бросить Савельича одного.

Знаешь, я думаю, что уходить на два часа раньше всех неудобно как-то… Что мы с Валькой, маленькие?

— А что с Савельичем? Случилось что-нибудь?

— Нет, не с Савельичем. Деятель там один… Взял и переключил станок на ходу, представляешь?

Марина Павловна смущенно улыбнулась:

— Если честно, то не очень. Компот будешь?

Сергей кивнул. Некоторое время он молча ел, о чем-то сосредоточенно думая. А Марина Павловна терзалась. Никогда еще так ощутимо не рвалась между ними нить понимания.

— Может быть, ты объяснишь? Так, чтобы я поняла? — наконец сказала она.

Сергей взглянул на бабушку с недоумением:

— Зачем? Неужели тебе это интересно?

— Интересно. Почему бы нет?

Он засмеялся:

— Вот не думал… Не обижайся, ба, в каждом деле есть специфика, которую трудно объяснить постороннему, прости, непосвященному… Ну, ладно, ладно. Видишь ли, станок, прежде чем переключать на другие подачи, надо остановить и подождать, пока остановится шпиндель, — это такой вращающийся вал с устройством для закрепления обрабатываемой детали, понятно? Ну вот, а этот деятель переключил станок на ходу. Получилось двойное сцепление, понятно?

Марина Павловна невольно улыбнулась менторскому тону Сергея:

— Почти.

— Двойное сцепление — это резко ломаются шестерни. Зубчатые колеса. Чтобы заменить, надо всю коробку разваливать.

— Это очень трудоемкая работа?

— Конечно. Прежде всего надо снять крышки, иначе внутрь не попасть. Затем выпустить из коробки масло. А потом уже производить полную разборку узла… Потом все промыть.

— Промыть? Зачем?

— А если осколки попали в другие зубчатые зацепления? Могут свободно полететь и другие зубчатые пары… Савельич рассердился ужасно. Он так и сказал этому деятелю: «Если бы стоимость деталей и нашей работы из твоего кармана оплачивалась, тогда бы ты не лихачил…» А за время простоя сколько он к плану недодаст? Это ведь тоже можно подсчитать. Вот мы и возились весь день, а потом Савельич нас прогнал. Идите домой, и все тут. С ним не поспоришь.

— Почему прогнал?

— Смена кончилась. А сам остался. Золотой дед. Знаешь как к нему все относятся? Он даже когда ругает, на него не обижаются, понимают, что по справедливости. Думаешь, он за деньги остался? У него душа болит, если в цеху заломанный станок.

Марина Павловна по привычке поправила:

— Поломанный.

— Савельич сказал: заломанный, значит, так правильно. Ты же не знаешь производства, а Савельич знает.

И Марина Павловна поняла, что настала пора сесть за технические буквари потому, что человек не будет делиться мыслями со стеной. Ему надо, чтобы его хотя бы понимали.

Сергей залпом выпил компот, по детской привычке одну жидкость, и поднялся. Марина Павловна, глядя на него, в который раз подивилась, как же вымахал за последний год мальчик. Пожалуй, перерос не только Славку, но и отца… Наступающую взрослость Сергея Марина Павловна осознавала, но привыкнуть не могла. Так и видела черную стриженую макушку ниже своего плеча… Так же было и с Павлом Сергеевичем. Когда он бывал в командировках, Марина Павловна тревожилась о нем, как в давние годы о маленьком Павлике. Как бы он там, вдали от нее, не промочил ноги, не простудился. Боялась, что он попадет под транспорт или утонет в реке… Совершенно забывая, что Павел Сергеевич давно уже взрослый мужчина средних лет.

Этот страх снимали на какое-то время письма, которые Павел Сергеевич любил и умел писать. Судя по письмам, работа шеф-инженера полна веселых приключений, проходит на лоне природы, в окружении добрых и умных людей. Словом, не работа, а курортный рай. И каждое письмо было как бы продолжением предыдущего. Марина Павловна складывала письма сына в специальную папку, надписывая: глава первая, глава вторая…

— Спасибо, ба. Мне никто не звонил?

Марина Павловна вздрогнула, так похоже на отцовский прозвучал голос Сергея. За последнее время тембр его стал значительно ниже, приближаясь порой к отцовскому, басистому.

— Никто, если не считать Полинки Воробьевой.

— Интерпол? — удивился Сергей. — Что ей надо?

— Понятия не имею. Спросила, как ты живешь, почему тебя не видно и вообще почему ты скрываешься от старых друзей.

Сергей иронически хмыкнул:

— Скажите на милость! От старых друзей…

И подумал, а вдруг это не Воробьева, а Нарыкова? То есть звонила, конечно, Полинка — бабушка же не глухая, — просто Маруся сама не решилась и попросила Воробьеву… Эту Интерпол хлебом не корми — дай поучаствовать в чужих делах. Он вспомнил, как в тот давний день Воробьева прихватила его в раздевалке: «Димитриев, тебя ждут, ждут, а ты себе прохлаждаешься…» Тогда Маруся тоже сама не решилась…

— Больше она ничего не сказала? — спросил Сергей.

— Ничего.

— Ба, ну ты вспомни… Может, ты забыла…

Марина Павловна грустно улыбнулась и покачала головой:

— Нет, мальчик. Я ничего не забыла.

— И ничего не просила передать?

— Ничего существенного. Привет тебе и все.

— От кого?

— От себя, от кого же еще?

От себя… Ну конечно, от кого же еще? Сергей постоял немного, точно ждал, не вспомнит ли бабушка еще какую-нибудь подробность, потом сказал хмуро:

— Мне надо уйти по делу. Ты не жди меня, ложись спать.

Марина Павловна встревожилась, но не подала вида. Боялась обидеть излишней опекой. Она повязала клеенчатый фартук, собираясь мыть посуду, и спросила будничным голосом:

— Что-нибудь серьезное?

— Да нет. Валькин отец затеял ремонт, а в семье у них, кроме Вальки и отца, одни женщины, ты же знаешь. Собака и та Найда, а кошка — Сима, — он засмеялся. — Надо пойти помочь мужикам.

— А ты не устал за день?

— Какое это имеет значение? Ведь Валька тоже устал, — резонно сказал Сергей и, чмокнув бабушку в щеку, ушел.

Марина Павловна с беспокойством смотрела ему вслед. Почему Сергей не говорит, как развиваются события в училище? Одно из двух: или Сергей знает что-то и скрывает от нее, чтобы не расстраивать, или там все тихо. Но вот этого просто быть не может. Не такие люди Перов с Брониславой, чтобы упустить прекрасную возможность расправиться с комиссаром. Впрочем, если на совете будут решать судьбу ребят, ее обязаны пригласить. В конце концов в отсутствие родителей она несет полную ответственность за внука. Марина Павловна вдруг вспомнила, как годовалый Сергей звал ее: «Мама-баба»… Да, мама-баба. И прекрасно. Вот там, на совете, и поговорим «за настоящую жизнь». А пока, до времени, хватит терзаться. И она решительно принялась тереть кастрюлю.