Ваня лежал на горячем песке, подложив под голову спортивную сумку с одеждой, и смотрел сквозь темные очки в небо, где не было ни единого облачка. Ждал друзей. Коля и Степан зашли по дороге на пляж в Репинский универмаг.

Как выяснилось, родни у Степана — добрая половина Яблоневки, и он считал долгом чести привезти каждому подарок из Ленинграда. Дальновидные родичи, зная обычай и солдатские доходы, каждый от себя прислал Степану деньги, как бы в подарок… Теперь он со вкусом тратил их, радуясь, что никто из родни не окажется обделенным. Даже Мария Кирилловна приняла участие и второй день ходит по магазинам в поисках «такого, щоб кажному по душе було».

Вчера перед сном Степан долго сидел на кухне над списком родственников, отмечая, что уже куплено, а что еще надо купить или достать, и советовался с Марией Кирилловной:

— Матери оренбургский платок, малой…

— Кто это?

— Та сестренка моя младшая. Значит, малой итальянские сапоги… Так, батькови возьму в комиссионном электробритву. «Ремингтон», бабке Дарье надо электроваленки, у нее ноги еще с войны застуженные. Тетке Маланье, не по материнской родне, а по батьковой, той серьги красивые… она у нас вся из себя, як актриса какая… А отой Маланье, шо за материным братом, — тюль красивую на окна в залу…

Ваня не дождался конца совещания и уснул.

В универмаг с ребятами он не пошел, терпеть не мог потную толпу у прилавков. Мария Кирилловна как-то с гордостью сказала дяде Боре: «Наш Ванечка неприхотлив, как настоящий интеллигент». Истоки его неприхотливости лежали не так глубоко, как хотелось тетке: в очередях стоять было унизительно, вот и обходился тем, что можно было купить свободно.

Друзья договорились встретиться на пляже, в том месте, где была площадка с каменной балюстрадой и двумя лестницами к воде. Ориентир был что надо — слепой найдет, и Ваня спокойно предавался размышлениям о жизни в ожидании ребят.

День давно уже клонился к вечеру, а жара не спадала. Солнце плавилось в небе с такой силой, будто это и не солнце вовсе, а где-то там, в бескрайней голубой выси над Финским заливом, выдавала и выдавала нескончаемую плавку космическая доменная печь. Такой жары, какая выдалась этим летом, не могли припомнить даже старожилы из бессмертного племени «как сейчас помню».

Странно как-то все получается, думал Ваня, казалось бы многое уже достигнуто. То, что наметил, — вполне осуществимо, нужно только найти для своей жизни оптимальный для характера и поставленной цели ритм… А вот это-то и есть самое трудное… Ритм, ритм… Если вдуматься, то вся человеческая деятельность — не только музыка, литература, но и наука, техника — зависит от точно найденного ритма. Нашли — удача, выбились — сбой, затор, а то и крушение. Взять хотя бы его собственную жизнь… Все срывные, тягостные периоды приходились на стык разных ритмов. Приезд из Москвы в Ленинград и первые месяцы в училище… Затем резкая смена гражданской жизни на военную. Сколько он тогда нахватал синяков и шишек? Теперь увольнение в запас. Тоже не слабый переход в новый ритм — и каким-то он еще будет? Его прежде найти надо…

Об этом однажды точно сказал Хуторчук, когда солдаты обсуждали прогремевший на весь военный городок развод прапорщика Соловьева. Его жену, бухгалтера хозчасти, громкоголосую, веселую и добрую новгородку, знали все, и солдаты удивлялись: «С чего бы? Оба вроде хорошие люди…»

Старший лейтенант появился в казарме неожиданно, видимо в поисках Малахова. Постоял у двери, послушал солдат и сказал убежденно:

— Ничего удивительного. Не совпадали ритмы, вот и устали жить вместе.

«Вот и Настя, кажется, выбилась из ритма, — печально думал Ваня, — а может, причина в том, что ритмы жизни ее и матери не совпадают? Что же она даже не позвонила из деревни? Там же на почте есть телефон, и раньше, уезжая на лето, она звонила почти ежедневно… Быть может, мать ничего не сказала ей? Хотя… Надежда Егоровна явно обрадовалась его приезду… Нет, что-то здесь не то…»

Ваня поймал себя на том, что упорно избегает вспоминать о своем разговоре с комиссаром. А поразмыслить о нем следовало прежде всего. Виктор Львович — человек, как известно, не стандартный, мыслит оригинально. Но такого зигзага Ваня даже от него не ждал…

Молодой человек, вы не спите? На таком солнце можно быстро сгореть.

Ваня достал из сумки полотенце, прикрыл грудь. Кожа саднила: что же будет вечером? А, ладно… Вряд ли эта ночь будет спокойной. Впрочем, как и все последующие. Недаром комиссар сказал:

— Хочу запустить тебе ежа под черепушку. Думай.

И запустил. Да еще с такими иглами, от которых не одна ночь пойдет прахом.

Ваня проводил тогда комиссара из училища, и они уселись пить чай с вареньем из красной рябины, которое баба Фиса варила по рецепту еще своей бабущки-лесничихи. Весь вечер Ваня чувствовал себя неловко из-за друзей. Обещал познакомить их с комиссаром, а оказался в гостях у него один. Во всяком, случае, он дважды звонил домой и каждый раз тетя Маша отвечала, что ребята не приходили и не звонили. Может, заблудились? Мысль эта рассмешила его своей нелепостью. С ними Мишка, разве он допустит? В общем, сплошная непруха… Ребята, конечно, обидятся — столько разговоров было о комиссаре… Если бы не Сергеевы выкрутасы, все было бы иначе, это точно.

Комиссар был внутренне неспокоен, часто задумывался о чем-то, с трудом удерживая нить разговора. Ваня отнес это на счет болезни и скорее всего неприятного разговора в кабинете директора. Что ни говори, а протуберанец Сергея и Вальтера нельзя отнести к рядовому случаю. Естественно, что мастера вывернули наизнанку и поставили к стенке… Но спросить комиссара, чем закончился разговор, Ваня не решался, раз комиссар не говорит об этом сам.

— Вот что, Иван, — сказал комиссар, укладываясь на тахту, — ты извини, я буду лежать, что-то нога разболелась… Ты помнишь наш разговор перед армией?

— Конечно:

— Отлично! Мое главное желание, чтобы ты, мой ученик, прожил свою жизнь по программе-максимум… Есть возражения?

— Никаких.

— Какие у тебя планы?

— Вполне реальные: работать и учиться.

Зазвонил телефон. Ваня хотел было снять трубку, но комиссар опередил. И тут Ваня понял, что Виктор Львович был неспокоен, потому что все время ждал звонка.

— Здравствуй… Что ты, конечно жду… Очень…

При этом был так необычно покорен и светел ликом, что Ваня смущенно перевел глаза на линогравюру, висевшую в простенке над книжной полкой. Таким своего учителя он еще никогда не видел, им не приходилось делить его ни с кем… и почувствовал ревность: зачем он здесь? Может быть, комиссару теперь вообще не до него?

Комиссар положил трубку и снова лег на спину, закинув руки за голову. Он смотрел в потолок, и по лицу его все еще блуждал свет.

Ваня встал.

— Я пойду, Виктор Львович?

— Почему?

— Ну… дела всякие. Да и ребята там, наверное, ждут.

— Подожди, подожди, ты… Ах, вот в чем дело! — Комиссар резко поднялся и сел, спустив здоровую ногу на пол. — Знаешь, Иван, а ведь это свинство! Разве я не имею права на личную жизнь? Разве личная жизнь может помешать нашей дружбе? Что изменилось?

Ваня через силу улыбнулся. Ему было стыдно — повел себя, как малолетний кретин…

— Сняли вопрос, Виктор Львович.

— Тогда садись, не отсвечивай, — ворчливо сказал комиссар и снова лег. — А еще лучше, пойди поставь чайник. Разговор у нас пойдет серьезный…

Ваня вышел на кухню. Мама Журавлева, которую Ваня прежде побаивался, такая она была всегда неулыбчивая и сосредоточенная, варила манную кашу, а баба Фиса, тихонько напевая, перебирала гречневую крупу.

— Ой, Ванечка, ты ж моя деточка, — пропела баба Фиса, — все гляжу на тебя, наглядеться не могу, как ты вырос! Жениться не думаешь?

Ваня засмеялся. Кажется, настала его очередь. Брачный вопрос для бабы Фисы был одним из главных в жизни. Стоило ей познакомиться с одиноким человеком, как она тут же начинала подыскивать ему пару. Вот только комиссара женить не могла. Не давался.

— Зачем, баба Фиса?

— Как это зачем? Армию отслужил, значит, в пору вошел. Самое время. Мой-то демобилизоваться после войны не успел, как меня из родного дома выхватил. Может, теперь и жалеет, да куда деваться? Поздно передумывать. — Она смела крупяной мусор в ладошку и выбросила в форточку. — Пусть голуби разживутся… И где это мой старик шастает? Обед перепрел, а его все нет…

— К молодым пошел.

Баба Фиса вздохнула:

— Оно бы хорошо, да он завсе однолюбом был… Ты ж смотри, Ванечка, деточка моя, если надумаешь, только скажи, — я тебе такую девушку найду, что твоя царевна…

— Непременно, баба Фиса. На вас вся надежда.

Ваня зажег огонь под чайником и пошел в комнату комиссара, посмеиваясь. Удивительно теплые люди, что Савельич, что баба Фиса. Недаром комиссар так их любит.

— Ну-с, так вот что я хотел тебе сказать, Иван. Когда-нибудь люди поймут, что нет на земле более важной и более сложной задачи, чем воспитание подростков… Вообще, детей. Ракеты, космос, лазеры и прочая, прочая — это красиво, конечно. И внешне более привлекательно… Придешь, что характерно, в люди — кто вы? Я астроном, физик, моряк, кто там еще? Лирик, медик. А вы? А я мастер ПТУ… и люди с трудом удерживают на лицах видимость интереса… — Комиссар встал и сел к столу напротив Ивана. — Ах, Потаповны и Потаповичи! Не могут понять, что ракеты и все прочие профессии — вторичны. Производные от нашей работы. Да кто, черт возьми, будет управлять ракетами, открывать новые законы физики, создавать умные машины, лечить людей, если мы с тобой, Иван, не сумеем воспитать поколение мальчишек и девчонок, научить их работать с выходом в завтрашний день техники. Научить любви к Родине и пониманию, что для гражданина приемлема единственная свобода поступка — это поступок на благо государства и, как следствие, человека…

— Не наоборот?

— Можешь переставить. Одно без другого не существует.

— Разве не было других примеров в истории?

— Были. Но я говорю о вещах нравственных. Единственно приемлемых для нас.

— Понял. Но почему вы говорите — мы с тобой?

— Сейчас поймешь и это. Я говорил о программе-максимум… Так вот, я зову тебя на подвиг, Иван. На подвиг без оваций и оркестров. Не одномоментный, а протяженностью во всю твою жизнь… Ни денег, ни славы на этом пути не добудешь, но когда ты поймешь, как много от тебя зависит… Да что там зависит! Когда ты поймешь, что в твоих руках будущее, потому что те, кто поведет страну в двадцать первый век, в двадцать второй и во все последующие века, сейчас сидят за партами, ты не захочешь никакой другой работы. Иди в Политехнический и только на дневной факультет. Учеба — это серьезная работа. Тем более когда перед тобой такая цель.

Ваня был не просто растерян, он был ошеломлен страстной речью комиссара. И его уверенностью, что он согласится… Почему? Конечно, все, что комиссар говорил, — святая правда, но…

— Я не уверен, что это моя цель.

Комиссар поспешно хлебнул остывший чай, словно у него пересохло в горле.

С досадой поскреб бороду и сказал почти умоляюще:

— Послушай, Иван. Из всех моих учеников я предложил этот путь тебе. Поверь, себя человек всегда знает хуже… У тебя есть все данные, чтобы стать настоящим воспитателем…

— Воспитывают все-таки учителя…

— Да, и они. Но тот, кто учит делу, тот учит и жизни. Ты вдумайся только: Юрий Гагарин — это результат воспитания. Парни, победившие фашизм, Матросов, Гастелло, Лунин, маршал Жуков, вся деятельность человеческая — политическая, экономическая, культурная — результат воспитания… Кожаные затылки, эти самые Джи ай, неофашистские сборища, расовая дискриминация, травля инакомыслящих — тоже результат воспитания. Пойми, что бы ни происходило сегодня на планете, — везде у истоков стоят воспитатели. Я уверен, что со временем воспитателями будут назначать самых умных, самых талантливых, интеллигентных и нравственных людей. И если нам удастся сохранить на земле мир, избавиться от атомного оружия — это будет победа воспитателей, которые сумели воспитать настоящих борцов, убежденных и последовательных гуманистов… Не спеши с ответом. Подумай.

— Никола, я тело нашел!

— Тащи в воду, может, оживет!

Ваня не успел опомниться, как очутился в море. Холодная вода обожгла, перехватила дыхание, но он не стал барахтаться, а покорно лежал на песке, выставив из воды лицо.

Коля и Степан прыгали на месте, поспешно раздеваясь. Бросив набитые покупками сумки, полиэтиленовый пакет, они понеслись к воде. Степан опередил Николая и с разбега плюхнулся в море рядом с Иваном, вздыбив фонтан мутной прибрежной воды. В ту же секунду он вскочил, отряхивая прилипшие к животу мелкие камешки.

— Тю! — завопил он. — Шо это за море! Це ж лужа, а не море! Не хочу я в нем купаться, чтоб оно пересохло!

Ваня едва не захлебнулся от смеха, так комичен был Степан в гневе.

— А ты шо смеешься? — обрушился он на Ивана. — Не мог предупредить?

— Географию надо знать, воин. Оно так и называется: Маркизова лужа. Иди ложись рядом…

— Шо я тебе, порося в луже возиться?

Подошел Коля и с удовольствием улегся в воду.

— Степа, — позвал он, — не бунтуй. Другого моря поблизости нет.

— Пойдем на глубину, поплаваем? — предложил Ваня.

— Не стоит. Примем ванну и пойдем заправимся. Что-то я устал сегодня, братцы.

Степан, продолжая ворчать, брезгливо поплескал на себя водой и поплелся на берег. Парни следом за ним вышли из воды.

— Пошли поищем тенек, — предложил Коля.

— И то, — согласился Степан, — у этом пекле вже дышать нечем.

Они подхватили вещи и побрели по песку к деревьям. Но всюду, под каждым кустиком, сидели и лежали отдыхающие, а ребятам хотелось тишины и свежести. Они брели по берегу все дальше и дальше, пока не наткнулись на укромный тенистый уголок, образовавшийся из тополей, берез и кустов шиповника. Под деревьями стояли две пустые скамейки, а внизу, за кустами, еле слышно плескалось море.

Друзья устроились на травке за кустарником позади скамеек. Хозяйственный Степа вытащил из полиэтиленового мешка докторскую колбасу, два батона, плавленые сырки и три бутылки пива.

— Вот это да! — Ваня вожделенно потер руки. — Вот это, я понимаю, жизнь!

— Это вам не кирза, заправленная томатной пастой, — сказал Коля, — и не шрапнель с убойным жиром «Новинка»…

— А шо, мужики, я бы зараз не отказався от поросенка с гречневой кашей…

К Степану вернулось его всегдашнее благодушное настроение, он уже позабыл о своем конфузе с прыжком в воду и наслаждался жизнью, запивая сырки пивом. Отсюда, из зеленой полутьмы, море серебрилось, точно рыбья чешуя, и даже белые паруса яхт были неразличимы в серебристо-белом сиянии.

Внезапно Коля перестал жевать и приподнялся на локте:

— Внимание, братцы… Она явилась!

— Кто? — не понял Степан.

Коля предостерегающе поднял руку.

Мимо кустов, не заметив парней, прошла девушка и села на скамейку, спиной к ним. Темные волосы, подвязанные на затылке красной лентой, спускались на спину конским хвостом. Открытое платье из какой-то синтетической зеленоватой ткани напоминало укороченный греческий хитон. Девушка вытащила из сумки книгу и начала читать вполголоса стихи на английском языке, время от времени поднимая голову и повторяя одни и те же строчки по нескольку раз.

— Богиня! — восторженно прошептал Степан. — Ей-богу, хлопцы.

— Богиня готовится к экзаменам, — констатировал Коля.

— Раз есть богиня, значит, должен быть и Купидон, — лениво сказал Ваня.

— Це хто такий? — взволновался почему-то Степа.

— Тише ты, — прошептал Коля. — Купидон — это Амур…

Степа успокоился:

— Ото я знаю. Он амуры крутит. Пусть только появится, я ему роги пообломаю…

— А по какому праву? — спросил Ваня.

— Ни по какому, — отрезал Степан. — Обломаю и все тут.

Купидона ребята увидели почти сразу. Он слонялся поблизости, маскируясь за деревьями. Белокурый юнец, с бицепсами профессионального боксера, ногами спринтера и не тронутой бритвой физиономией.

Ваня прыснул смехом, но бдительный Коля тут же зажал ему рот ладонью.

— Николай, — изнемогая от сдерживаемого смеха, прошептал Ваня, — взгляни, не стоит ли где белый автомобиль с красными колесами?

— Автомобиля пока нет, но зато за деревьями виднеется бочка с квасом, — серьезно сказал Коля.

Между тем девушке, видимо, надоело зубрить, она потянулась и сделала несколько круговых движений руками, надеясь вздобриться. Книга соскользнула с ее колен и упала.

Купидон ринулся к книге, как притаившийся в зарослях тигр. Девушка испуганно выпрямилась и уставилась на него, приоткрыв рот.

— Вот, — сказал он и протянул ей книгу, — это ваша?

— Моя, — сказала девушка, — здесь же больше никого нет.

Она взяла книгу и положила ее рядом с собой на скамейку. А юнец продолжал стоять столбом.

— Вот я и подумал, что ваша, — наконец находчиво промямлил он.

Степан начал торопливо натягивать брюки. Коля молча отнял их и запихал в сумку. Потом погрозил кулаком насупленному Степе и зашипел:

— Не порть парню игру. Он, видно, не первый день за ней ходит.

А девушка молчала. Парень в растерянности переступил с ноги на ногу. Взгляд его случайно упал на темный переплет.

— Теннис… — с трудом пробиваясь сквозь английский текст, прочел он и мгновенно оживился, точно хромец, которому наконец-то купили костыли! — Теннис! Классная игра! Развивает меткость, реакцию, силу духа, волю к победе! Я тоже уважаю литературу о спорте.

Наверное, юнцу казалось, что он ловко закинул удочку, надеясь вызвать девушку на разговор.

— Вы ошиблись, — холодно сказала девушка, — это Альфред Теннисон, английский поэт и к спорту имеет такое же отношение, как штат Теннеси к охоте на моржей.

Степан гордо взглянул на друзей и подмигнул.

— Я ж казав, что богиня!

— Тогда… значит, я пойду? — спросил юнец, продолжая стоять.

Девушка взглянула на него и вдруг улыбнулась. Скорее всего несчастный вид Купидона пробудил в ее душе сочувствие. Она подвинулась, хотя на скамейке было достаточно свободного места, и сказала приветливо:

— Можете сесть, если хотите.

Купидон робко слетел на край скамейки.

— Если помешал, так вы… не стесняйтесь. Я, как говорится, могу ноги в руки и… того, в стиле баттерфляй.

Коля чуть не застонал от огорчения:

— Обалдеть… интеллект не выше мизинца…

— Нет, что вы, — весело сказала девушка, — ноги в руки… это остроумно. Вы спортсмен?

— Ага, пловец. Только это, как говорится, хобби… а вообще-то я, — он замешкался на секунду, — а вообще-то я инженер на Металлическом заводе. Слыхали про такой?

Девушка кивнула.

— Где же вы там работаете?

Купидон приосанился, сел поудобнее, закинув ногу на ногу, и положил одну руку на спинку скамейки.

— В этом… механическом цеху, — сказал он небрежно.

— Вот как, — тихо сказала девушка, задумчиво покусывая кончик своего конского хвоста, — расскажите мне о своей работе, простите…

— Саша, — с надеждой сказал парень, — а вас?

— Таня. Мне всегда было интересно узнать, как себя чувствует человек на заводе. Инженер — это очень ответственно?

— Еще бы! — горячо воскликнул Саша, и было видно, что эта самая тяжкая ответственность перед обществом не дает ему покоя ни днем ни ночью.

— А вы так молоды, — продолжала смиренно Таня, — представляю, как вам трудно.

— Ну, богиня, — в восхищении прошептал Степан, — уж как врежет так врежет…

— Это я просто выгляжу молодым, — сказал Купидон и вздохнул, — а на самом-то деле мне уже… двадцать шесть!

— Та у него ще и паспорта нема, щеб мени своей Яблоневки не видать… от же ш трепло!

— О-о… — с уважением протянула Таня. — Расскажите, что вы делаете в своем механическом цеху?

— В механическом собирают всякие механизмы, понимаете? Механизм, как говорится, сложная вещь. Она состоит из деталей. Токарных, слесарных, в общем, разных… Мне трудно объяснить. Женщины, как говорится, от техники далеко. Тут ведь что? Тут, в первую очередь, голова нужна, чтобы всю эту высшую математику, как таблицу умножения знать! Чтоб все это ухватить и понять — мужской ум требуется!

— Да, да… Бином Ньютона, например…

— Бином Ньютона, — с живостью подхватил Саша, — заковыристая штука, как говорится! Я на нем как раз в институт срезал… поступил одним из первых! Профессор и ахнуть не успел, как я разложил старого Исаака на составные части!

Коля сидел, уткнувшись головой в колени, плечи его тряслись от смеха. Ваня уткнулся в полотенце…

— Теория вероятностей еще, — сказала Таня.

— Будь она проклята! — в сердцах воскликнул Купидон и спохватился. — Впрочем, я всю эту премудрость, как орешки щелкаю. Директор завода на совещании так и сказал: «Мы без вас, как говорится, прямо без рук!» А мне-то что? Я всегда пожалуйста! А вы… работаете, учитесь?

— Буду поступать, — сказала Таня.

Из-за деревьев выскочил коричневый парень в красных плавках.

— Сашка-а! — заорал он. — Целый час тебя ищу!

Саша сорвался с места и бросился к коричневому.

— Петя! Друг! А я-то тебя искал!

— Ты? Меня? — возмутился коричневый.

— Тебя, тебя, — приговаривая, Саша толкал друга подальше от скамейки. Какое-то время они молча боролись. Коля даже предложил пойти и помочь Саше.

— Я за это время как-то с ним сроднился, — сказал Коля. — Вроде он теперь наш.

Наконец Саше удалось вырваться. Он подбежал к Тане. Вслед ему несся плачущий голос:

— Сашка, имей совесть! А если кто утонет за это время?!

— Таня, — быстро сказал Саша, — это мой друг. Он тоже… в общем, инженер. Мы в свободное время спасателями работаем. Скажите, мы еще увидимся?

— Не знаю. Быть может…

Саша умчался догонять коричневого.

Таня некоторое время сидела просто так, глядя на море. Потом вздохнула, вытащила из сумки несколько тетрадей и склонилась над ними, придерживая рукой то и дело сползавшие на лицо волосы.

«Прелесть, что за девица, — подумал Ваня. — Без финтов… Что она, не видела, с кем имеет дело? Да с первых же его слов. Но пощадила мужика, хотя он ей, кажется, до лампочки… Не каждая стала бы деликатничать с человеком, который ей не нужен. Это серьезный показатель… Собственно, показатель чего — характера или воспитания? Скорее, воспитания. По характеру она девушка самолюбивая… — И внутренне усмехнулся. — Громы планетные! Кажется, посев комиссара уже дает всходы — начинаем задумываться о роли воспитания в происхождении жизни на Земле… Интересно, как бы отнеслась Настя к этому парню? Прогнала, как сделали бы многие на ее месте: «Оставьте меня в покое!», или так же терпеливо, как Таня, выслушала, не дав понять мальчишке, как он смешон и наивен в старании выглядеть старше и весомей? Нет, Настя не прогнала бы. Не в ее характере обижать людей. Она светлая, искренняя, ранимая, поэтому остро чувствует чужую боль и унижение».

Он вспомнил первую встречу с Настей, когда вместе со столичной теткой Катериной явился в приемную директора училища. Настя сидела за полукруглым темно-коричневым столом и сосредоточенно печатала что-то на машине одним пальцем. А на широченных подоконниках, сохранившихся только в старых домах, в просторной клетке чирикали на разные голоса канарейки.

Странно даже вспомнить, какими безнадежно провинциальными показались Ване тогда и приемная, заставленная старомодными книжными шкафами с Брокгаузом и Ефроном, и чирикающие канарейки, и сама Настя в неуместном здесь школьном платьице и с длинной русой косой. Простоватая беленькая девочка с тихим голосом. Ни одной запоминающейся черты лица, разве только глаза: ярко-карие, сияющие, когда Настя радовалась, и темные, бездонные, когда она бывала чем-то огорчена.

Разве он мог предположить тогда, в первый день встречи, кем окажется Настя в его жизни? Был иронически снисходителен, беседуя с «пейзаночкой», осчастливил ее своим вниманием, как городской франт, заброшенный случаем в глухую провинцию.

Случаем… Волей отца! И даже не догадывался тогда, утонув по самую макушку в обиде, что спустя время будет бесконечно благодарен родителю за это. А Настя, простоватая девочка, «пейзаночка»… Да уже через несколько дней он понял, что к Насте неприменимы обычные мерки: провинциалка, столичная штучка, умная, глупая, злая, добрая… Настя была Аленушкой, и все. И ничего тут не добавишь и не убавишь. Аленушкой во всем: в отношении к нему, к другим. В том, как она воспринимала жизнь и неистовую Брониславу, своего нелюбимого мастера… Как он звал Настю тогда? «Луч света в темном царстве»… В ту пору она и была для него лучом света, поводырем, сестрой, пластырем на раны, получаемые им почти ежедневно: то от ребят, то от комиссара, то от родных… Единственным близким человеком.

Громы планетные! Почему — была? Разве что-нибудь изменилось в нем за два года? Конечно же нет! А в ней? Этот ее непонятный приезд в полк… и почти демонстративный отъезд в деревню накануне увольнения в запас. Она же знала, что он должен скоро приехать. Конечно, он свалял дурака, не написал, хотел сюрпризом, но раньше-то Настя всегда чувствовала сердцем все, что с ним происходит. Может быть, вышла замуж и стыдится этого? Нет, не может быть. Не похоже на Настю. Да, если бы она вышла замуж за этого механика — Надежда Егоровна не удержалась и похвасталась новостью сразу, с первых же слов. Ее заветная мечта — выдать дочку замуж за надежного человека с квартирой и хорошим заработком. А Настенька… Человеку, которого она любит, сломить ее ничего не стоит. Сильная она только с теми, кого не уважает и не любит. Как была с Брониславой, например. А мать свою она очень любит. И все-таки, все-таки… Почему он решил, что нужно покорно ждать, пока она вернется? Ничего не скажешь, удобная позиция: «Решай сама», а я постою в сторонке… Словно речь идет, на какой сеанс кино лучше идти. Люди воюют за убеждения, территорию, права… Да мало ли за что! За изобретения и даже за новый метод обработки чего-нибудь, а за свою любовь, за жизнь — в сторонке? Ну уж нет, Настю он им так просто не отдаст!

Возбужденный решением, Ваня вскочил, готовый сейчас же бежать на вокзал за билетом.

— Тю, — сказал удивленный Степан. — Приснилось шо-нито?

— Я не спал, — сказал Ваня, остывая. Совсем забыл, что у него гостят друзья.

Коля встал, надел брюки, накинул рубашку, завязав ее пижонским узлом на животе. Достал из кармана расческу и привел в порядок высохшие волосы. Степан молча смотрел на него.

— Пойду знакомиться, — непринужденно сказал Коля вполголоса, — девочка — умница и вызывает интерес.

— Почему это ты? — зашипел Степан. — А я вже не считаюсь?

— Считаешься, — успокоил его Коля. — Если хочешь — идем вместе. А ты, Иван?

— Я пас.

— Не понял. Почему?

Ваня пожал плечами. Неужели Николай сам не понимает? Столько рассказывал ему о Насте, даже некоторые письма читал…

— Это из-за Насти? — догадался наконец Николай и улыбнулся. — Чудак. Я же не свататься тебя зову, а просто познакомиться с интересным человеком. Вот не думал, что ты… ханжа.

Ваня промолчал. Он и сам до конца не осознал причину упрямства. Ничего плохого в знакомстве с Таней, естественно, не было. Не ханжа же он в самом деле. И в то же время ему казалось, что знакомство с другой девушкой, тем более такой интересной и умной, как-то принизит, обесценит его собственное отношение к Насте. Это чувство родилось в нем вдруг, скорее всего под влиянием недавних размышлений и принятого им решения.

— В таком случае и мы не пойдем, — сказал Коля и сел, обхватив колени руками.

— От же ш интеллигенция, — проворчал Степа, собирая в мешок остатки еды, — по всякой, можно сказать, ерунде философию разводят. У нас в колгоспе тоже такий був деятель… треба к примеру, хлев столбом подпереть, так отой интеллигент…

— С чего ты взял, что он интеллигент? — спросил Ваня.

— А с того, шо вин у шляпи та с портфелем ходил. Так вин, значит, совещание устраивает: яким столбом, якого калибра та де отой столб узять.

Ваня с Николаем переглянулись и рассмеялись.

— Мудрец!

— Бери выше… Соломон!

— Ото ж так, — согласился Степа. — А Ну, воины, вставайте да идем до Суламифи, а то еще якийсь Купидон прилетит.

Ваня не удержался и двинул Михеенко в плечо.

— Ну, Михеенко, ну хитрец! Николай, как тебе неотесанный тракторист из Яблоневки?!

Степа расплылся в горделивой улыбке, но тут же нахмурился в притворном гневе:

— Ну, шо ты з ними поделаешь? Опять болтают!

Таня услышала возню, приглушенный смех в кустарнике за скамейкой и испуганно вскочила. Друзья поспешили выйти к ней.

— Позвольте и нам познакомиться с вами, — торжественно сказал Коля.

— А вы… Вы кто? — дрогнувшим голосом спросила Таня, на всякий случай пряча тетрадки и книгу в сумку.

— Мы тоже инженеры с Металлического, — не сговариваясь, вместе ответили Ваня и Николай. — И работаем в этом, как его, механическом цеху.

Губы Тани дрогнули, но она удержалась и посмотрела на горделиво молчащего Степана.

— А вы? Тоже инженер?

— Не, — степенно ответствовал Степа, — я ихний начальник. Поэтому приглашаю вас у кафе. Я тут на бережку бачив одно. Принюхався — вроде ничого, пахнет вкусно. Лук не пережаривают.

И он галантно подставил Тане руку калачиком.

— Благодарю вас, — церемонно сказала Таня, доверчиво беря Степана под руку, — а этих… ваших подчиненных инженеров тоже возьмем?

Степан сурово глянул на обалделых ребят и приказал, басовито растягивая гласные, как это делал на парадных построениях бравый сержант Вовочка Зуев:

— Инженерия-я, слуха-ай мою-ю команду-у! В кафе за-а мно-ой ша-агом арш! Дистанция-я два метра-а!

— Сте… — начал было Коля, но Степан властно оборвал его, рявкнув:

— Не пререкаться!

Затем склонился к Тане и доверительно, как командир командиру, пожаловался:

— Никакой с этими разгильдяями дисциплины. Дело треба делать, а воны болтають… Вы, извиняюсь, Танечка, куда поступать решились? Гадаю, шо в який-нибудь иностранный…

— Почему вы так думаете?

— Слухав, як вы стихи читали по-английскому. Хорошие стихи, хоть я ничего и не поняв. Музыкальни. Так я угадав?

Таня засмеялась:

— Нет, не угадали. В педагогический.

— Ото дило! Я своего первого учителя Кондрата Мусиевича не забуду. Я у него из троек не вылезал. Каже бывало: за то тоби тройку ставлю, что можешь знать бильше, бисов сын!

«Громы планетные! Что же это происходит, — суеверно подумал Ваня, — куда ни сунешься — сплошные педагоги. Что это — совпадение или глас судьбы?»