Савельич встретил ребят возле проходной. Оглядел сетчатые майки с фестивальными эмблемами, модные вельветовые брюки и критически хмыкнул:

— Хм… на работу, как на праздник? Похвально. Или что поспособней имеется?

Вальтер многозначительно щелкнул по полиэтиленовому пакету, где лежал халат, тренировочные штаны и кеды.

— Из молчунов? — спросил Савельич.

Вальтер кивнул, а Сергей засмеялся:

— Под вас работает. Комиссар сказал, что вы трепачей не уважаете.

— А кто их уважает? — пробурчал Савельич и пошел вперед.

Ребята двинулись за ним, с любопытством изучая наставника со спины. Массивный, с круглыми обвислыми плечами. Шел не спеша, покачиваясь на кривоватых ногах, точно моряк, не видавший берега много лет. Широкие замасленные штаны трепыхались при ходьбе клешами. Белая голова — точно снежный ком на черной робе. Он шел по заводу хозяйской походкой, заложив руки за спину, и почти все встречные здоровались с ним:

— Привет Савельичу!

— Как дела, Савельич!

— Давно вы у нас не были, Николай Савельевич. Зашли бы? Хочу одно приспособленьице вам показать.

Ребята переглянулись. Вот это наставник! Не какой-нибудь третьеразрядный работяга, которого никто не знает и ни во что не ставит. С таким и горя намыкаешься, и делу не научишься. Ребята рассказывали: наставник одно дело не доделает, за другое хватается, и они вместе с ним.

Сергей поравнялся со стариком и пошел рядом.

— Николай Савельевич, это все из вашего цеха?

— Из моего завода.

«Ишь ты, — подумал Сергей, — звучит, как из моего земного шара…»

— На заводе цехов много, разве вы во всех работаете?

Савельич расцепил руки, достал из кармана замусоленный платок, трубно высморкался и сказал:

— Слесарь-ремонтник везде нужен… Наша профессия, сынок, самая необходимая на заводе.

— Дефицитная, — подсказал Вальтер, поравнявшись с Савельичем с другой стороны.

— Плохое слово сказал, сынок. Дефицит — это когда нету на прилавке, а из-под прилавка достать можно. Хорошего слесаря из-под прилавка не достанешь, его ро́стить надо, учить… Это хорошо, что у вас мозгов хватило в ПТУ определиться. Через эту школу каждый мужик должен пройти, так я себе рассуждаю.

— А мы хотели уйти из училища, — неожиданно для себя сказал Сергей.

Вальтер тихо охнул и глянул на Сергея со злостью: трепло! Кто тебя за язык тянул?

Савельич остановился:

— Виктор знает?

— Н-нет… Как-то не получилось сказать…

Сергей запинался от неловкости и готов был язык себе откусить. От Савельича потянуло холодом. Арктической стужей… Он стоял перед Сергеем черным айсбергом, и на его буром, морщинистом лице было отвращение. Еще бы, пришли учиться, он встретил их, как почетных гостей, у проходной, хотя, скорее всего, ни одному самому большому начальнику не оказывал такого почета, и с первых же шагов — нате вам! Тысячу раз права бабушка, когда утверждает, что правда не на месте — дура…

А Вальтер смотрел по сторонам, делал вид, что с интересом обозревает окрестности. Что там обозревать, если все большие заводы внутри похожи друг на друга, как районные центры…

Можете отправляться по домам, — наконец изрек Савельич и, сцепив за спиной руки, направился в свой цех, не прибавив и не убавив шага. Шел, покачиваясь, точно баржа по Неве — размеренно и неуклонно.

Сергей рванулся за ним, забежал вперед и остановился грудь в грудь, понимая: сейчас или уже никогда.

— Николай Савельевич… Это я сгоряча ляпнул в кабинете Перова, когда он орал на нас… Грозил выгнать. Ну, я и ляпнул… Сами, наверное, знаете, как это бывает…

Савельич слушал, набычив голову. Сергей в растерянности примолк, не был уверен, что Савельич понял его.

— Дальше, — сказал он.

— Что дальше? — не понял Сергей.

— Какое решение принял?

— Ну… Мы же здесь. Пришли вот к вам…

Савельич неожиданно схватил Сергея своей ручищей за ремень, притянул к себе и сказал, жарко дыша в лицо:

— Не ко мне, сынок. Не ко мне. На завод!

Он отпустил Сергея, оглянулся на скромно стоящего сзади Вальтера и продолжил с удивлением:

— Неужто сами не чувствуете? Душа не подсказывает? Неужто в мозгах у вас нет понимания, что такое завод? Куда же Виктор смотрел?

— Завод — это место, где делают всякие нужные для народного хозяйства вещи, — тоном примерного ученика произнес Вальтер и скромно улыбнулся, как отличник, которому вручают похвальную грамоту.

Сергей подумал, что старик сейчас вломит Вальке за примитив, но Савельич поднял вверх указательный палец и потряс им.

— Во! Нужные! Не всегда, правда, хорошо, иногда и плохо делают, но это уже от людей зависит, а не от завода. Все, что в жизни нашей есть сынки, хлеб там, штаны на вас, механизмы, корабли для космонавтов, — все на заводах делается. Без заводов не будет развития жизни на земле… Считайте, сынки, что вы через эту проходную на главную дорогу вышли. Я так себе рассуждаю: каждый человек должен иметь свой завод, как имеет свою Родину, свой дом…

— Личный? — невинно спросил Вальтер, надеясь шуткой разрядить обстановку и вывести друга из транса. Сергей вполне оценил степень его риска и со страхом ждал, как отреагирует наставник.

— Цыпля, — добродушно сказал Савельич, — а Родина у тебя тоже личная? Да и дом не личный, ты в нем вместе с семьей живешь… Я еще так себе рассуждаю, сынки, завод — это вам не просто цеха… Это живой организм, он все чувствует и понимает… Нерадивых изживает, а настоящих людей делает счастливыми. Вот так, сынки. Это вы себе сразу поимейте в виду, с первых шагов, тогда и жизнь у вас пойдет со смыслом.

Ребята стояли ошеломленные. Ничего себе выдал старик. И голубые глазки сияют на буром лице, как у влюбленного. Завод — живой организм! До этого даже романтик комиссар не додумался… Неужели Савельич действительно верит в это? Видимо, эти крамольные мысли отразились на лицах ребят, потому что Савельич как-то сразу потух и сказал, словно сам себе:

— Не прониклись…

— Николай Савельич, не сердитесь, — поспешно сказал Сергей, — мы вас поняли, только… как-то странно это слышать… в наше время, понимаете?

Савельич оживился.

— А чем оно, это ваше время отличается от нашего? Да ничем… А мы верили. Ладно, пошли. Я, конечно, могу вас научить слесарить и так, но… Как вам получше сказать… Вы ученики Виктора, а он мне как сын, понимаете? Вот я и хочу… Впрочем, ладно, — оборвал он себя, — хватит болтовни. Я сейчас покажу вам завод и людей настоящих, которых завод сделал счастливыми… Которые верят.

Следом за Савельичем они вошли в необъятный цех — без начала и конца. Вверху, в переплетении арматуры и стекла, плыли подъемные краны, неся какие-то ящики, балки, точно добычу в красных клювах. Вдоль железной колеи возвышались темные ребра неведомых конструкций. Стояли на попа широченные кольца, в которых даже баскетболист мог стать в полный рост. «Стальные колечки на великанью свадьбу», с уважением подумал Сергей, осторожно переступая переплетения кабелей.

Савельич остановился, принюхался и сказал с удовольствием:

— Чуете, какой воздух?

Вальтер добросовестно принюхался:

— Железом пахнет…

— Вкусно пахнет. Настоящей работой. А в цехах, где люди сварятся, план не идет, там и воздух другой, тяжелый… смрад, гарь… Заходить противно.

То тут, то там в глубине цеха ослепительно вспыхивали сине белые мохнатые звезды, летели жужжащие снопы желтых искр и тут же гасли в голубовато-зеленом сиянии. Это сияние окутывало сварщиков туманным ореолом. Сварщики, в темных робах, со щитками возле лица, напоминали Сергею чародеев из волшебных сказок. В стороне, за кольцами и высокими стопами темной листовой стали, горделиво и неправдоподобно белели три машины, напоминающие кухонные буфеты…

— Обалдеть, — сказал Сергей, — что это?

— Фотокопировальные станки. Умная машина. Сама переносит чертеж на металл, сама и кроит… Тут главное — настроить и программу дать.

От каждого буфета тянулись назад кабели, прикрепленные к стойке, напоминающей длинную руку. Рука двигалась над уложенными плашмя листами и шестью яростными огненными струями, точно ножницами, выкраивала стальные детали.

Возле буфета, вернее, пульта управления сидела на винтовом табурете полногрудая девица в черном комбинезоне, белой кофточке и красной косынке, а рядом с нею стояла пожилая женщина в нарядном полосатом платье и замшевых босоножках-танкетках.

— Вот она, — гордо сказал Савельич.

— Кто? — Сергей не понял, кого имеет в виду старик: машину, девицу в комбинезоне или пожилую женщину.

— Наша Ольга. Я же сказал вам, что познакомлю с человеком своего времени, — Савельич ехидно хихикнул, — который верит… Оля, можно тебя на минутку?!

Пожилая женщина оглянулась и засияла улыбкой, заиграла мелкими морщинками на лице.

— Савельич? Ты ко мне?

Савельич приосанился, провел рукой по белоснежным волосам.

— К тебе, Ольга. А ты что такая нарядная? Вроде смена твоя… Смотри, Ивановна, может, на пенсию собралась?

Ольга Ивановна засмеялась, погрозила Савельичу кулаком.

— Ишь чего захотел! На каку таку пенсию в мои-то молодые годы? В отпуске я. Второй день гуляю.

— По пляжу в Крыму надо гулять, если в отпуске, — наставительно сказал Савельич, — а не по цеху…

— Да это я так… Просто зашла поглядеть, как тут моя бригада. Задание у нас ответственное, а Катюша молодая еще… Может, совет какой дать, если что…

Она говорила смущенно, словно оправдывалась, то и дело оглядываясь на полногрудую Катюшу. А та даже головы не повернула, сидела, как зачарованная, на своем табурете и изредка нажимала кнопки.

— А ты что зашел? Дело есть?

— Вот, молодое поколение привел. В ученики дали. А если правду сказать, сам напросился. Хочу, если успею, все им передать… Все, чему за свой век научился… Да вот, не верят они мне, Оля, что завод наш живой и получше отдела кадров в людях разбирается…

Ольга Ивановна покивала задумчиво головой с прямыми короткими волосами, скрепленными на затылке круглой гребенкой. В маленьком ухе сверкнул в солнечном луче, упавшем откуда-то сверху, красный огонек рубина и погас.

— Не верят? — переспросила она. — И не поверят, пока сами не почувствуют…

— А если никогда? Может так случиться?

Ольга Ивановна собрала тонкие губы узелком, скользнула по лицам ребят темным изучающим взглядом и отрезала, как ножом:

— Значит, чужие. Чем раньше уйдут с завода, тем лучше. Меньше вреда ему нанесут.

Сергей и Вальтер стояли с независимым видом, точно речь шла не о них. Нравится старикам этот театр — пусть играют свои роли. Но аплодировать им или подыгрывать никто их не обязывал.

Савельич покрутил головой:

— Строга ты, мать.

— Строга, спорить не берусь. А разве нам с тобой завод дешево достался? Не можем мы его в какие попало руки передавать. Вот и гляди сам… Ну что у тебя за дело ко мне?

Савельич помолчал, словно в нерешительности.

— Ольга, ты знаешь, мои ученики давно сами учителями стали… Давно у меня не было молодых. С тех пор, как при заводе ПТУ не стало…

Это напрасно сделали, — перебила Ольга Ивановна.

— Ну, напрасно не напрасно, другое дело. Завод вписан в город, расширяться ему некуда… А от нас рабочие сами не уходят. Куда выпуски девать? Ольга, просьба у меня есть. Эти два молодца ученики моего Виктора. Он их в мои руки дал, чтоб до ума довести. — Он оглянулся на ребят, точно проверял, не сбежали ли они за это время. — Был промеж нами один разговор… В общем, пойдем в конторку, посидим, а ты расскажешь им о себе…

— Да ты что, старый! — всплеснула руками Ольга Ивановна. — Зачем это?

— Нужно, Ольга… Для них нужно. Не голое железо они после нас наследуют, а жизнь нашу всю, как есть.

Они прошли в глубь цеха, где была конторка начальника смены. Сам начальник, молодой длинноногий парень в распахнутом настежь синем халате, стоял буквально на одной ноге, жевал бутерброд и разглядывал синьку.

— Здорово, здорово… Вы ко мне. Савельич? А вы, Ольга Ивановна? Нет. Вот спасибо! Ни одной свободной минуты!

И убежал.

В конторке было три стола, сейф, шкаф и несколько стульев. В два окна был виден цех. Сергей сел так, чтобы видеть, как стропали цепляют груз на красный клюв подъемного крана. Вальтер пристроился напротив другого окна.

— Даже и не знаю, с чего начать, — сказала Ольга Ивановна, усаживаясь за стол. — Много ведь всего-то было.

— А ты начни с начала…

Ольга попала на завод через неделю после начала войны. Приехала в школу ФЗО из Струг Красных. Самая маленькая в группе — и ростом, и годами. Две тонкие косички, переплетенные красным шнурком, нос — пуговкой, черные смешливые глаза и щеки красные. Первое время девочки дразнили Ольгу, что та по утрам, пока все спят, красит щеки свеклой… Ольга плакала, демонстративно терла щеки белой тряпочкой, чтоб все видели, какую напраслину на нее навели.

Перед отъездом из дома Оля с матерью отпраздновали ее четырнадцать лет, поплакали возле портрета отца, старшины-сверхсрочника, командира боевого танка. На второй день войны отец забежал домой попрощаться — часть их стояла недалеко, возле деревеньки Михайловки.

— Ты же смотри там, в городе, доча, — говорила мать, провожая, — отцов наказ не забывай…

А что солдат мог наказать дочери, уходя на войну? Быть самостоятельной да идти работать. В трудный час всякие руки стране нужны: и большие, и малые, умелые и неумелые… Неумелых учили тогда в школах ФЗО.

Здесь, в школе ФЗО, Ольга впервые поняла, что такое металл. За три месяца ускоренной учебы металл накрепко въелся в ладони. Вот только не верила она тогда, что это на всю жизнь.

Диплом сверловщицы в отделе кадров завода приняли с уважением.

— Надо же, — сказала инспектор, — такая маленькая, а уже с дипломом. Тебе сколько лет-то?

Ольга испугалась, что прогонят, и сказала:

— Почти семнадцать…

И обмерла: вдруг паспорт спросит, а где его взять?

Через полгода Ольгу сняли со сверловки и перевели в другой цех — газорезчицей.

Так началась ее судьба. И началась она слезами.

Сверловка так же похожа на газорезку, как пастух на балерину. Мастер, ничего толком не объяснив, привел Ольгу к женщине в брезентовой робе и сказал:

— Учись у нее металл резать.

И ушел.

Ольга испуганно уставилась на странную машину с трубками-резаками. Из трубок синее пламя рвется, грызет металл… Неужели она должна в этом аду работать? Да ни за что в жизни! Ей эту страшную машину и в руках-то не удержать.

А через три дня мастер забрал учительницу.

— Хватит. Кончай учебу. Будешь работать самостоятельно.

Ольга в слезы. Она не то что работать, подойти близко к этим «гризогенам» боялась… Она забралась в самый дальний угол цеха, за какие-то ящики, и всю смену проревела. В конце смены мастер прибежал в цех и за голову схватился.

— Кого мне дали?! — завопил он. — Фронту продукция нужна, а у меня детский сад! А ну, мокроносая, становись к машине!

Через несколько дней Ольга все же научилась кое-как резать, а в сердце все равно обида застряла: «Да что это за работа такая? На ней прежде времени ослепнешь и оглохнешь! То ли дело сверловщицей… чистенько, дырочки такие аккуратненькие высверливаются… Так нет, сюда перевели. Думают, если деревенская, так все можно. Вот назло пойду к директору и нажалуюсь…» Она представляла, как приходит к директору в большой кабинет. Там кругом ковры, диваны, и сам директор сидит, весь из себя добрый… Выслушает Ольгу, вызовет мастера да ка-ак закричит: «Как ты смел, такой-сякой, девочку на такую страхолюдную работу поставить?!» И от этих мыслей у Ольги легко и сладко становилось на душе. Даже обида на мастера проходила.

Но сходить к директору она так и не собралась. Некогда было. Всю зиму Ольга прожила в цехе. Работала, а после смены спала за ящиками. Женщины понатаскали туда ветоши, прикрыли сверху брезентом — отличная получилась спальня. Ложились в угретое место: одна вставала, шла на работу, другая приходила с работы и ложилась спать. Никому не хотелось тащиться по морозу в нетопленное общежитие. Да и сил ходить туда-обратно не было. Как-то в заводской столовой Ольга глянула на себя в зеркало и обмерла. Какой там румянец — носик-пуговка стал большим, так обтянуло щеки…

Иногда Ольге казалось, что за стенами цеха уже нет ничего. Ни города, ни воздуха, ни солнца… только вой сирены воздушной тревоги, на которую они перестали обращать внимание, да гул артобстрелов…

Бывало ночью, когда от усталости она долго не могла заснуть, Ольга вспоминала мать, но даже и думать боялась, как она там, в оккупации… Ей хотелось думать, что мама так и живет в их домике возле леса. Варит в чугуне рассыпчатую картошку, а когда доит Соньку, то разговаривает с нею, как бывало с Ольгой. И плакала от сладких воспоминаний. И ругала себя за то, что поддалась уговорам и приехала на этот завод. Кому она здесь нужна?

Как-то, уже весной, Ольга вышла из цеха во время обеденного перерыва воздухом подышать. Тощий суп только заглушил голод, голова немного кружилась. Она поискала глазами, на что бы сесть, и увидела, что возле проходной стоит танк.

Ольга подошла ближе — ей еще не случалось видеть так близко настоящий танк, разве только у отца в части, но это было давно, в другой жизни…

Она стояла, рассматривала детали и вдруг… Господи! Да это же ее детали, она же сама их резала! Ольга не поверила своим глазам, протянула руку, потрогала… Они! Но совсем другие, грозные!

Из башни танка выглянул молоденький кудрявый солдат, уставился на Ольгу.

— Ты чего?

— Я ничего…

— Зачем боевую машину руками трогаешь? Кто позволил?

Солдат грозно хмурил белесые брови, надувал щеки в гневе и даже спрыгнул на землю, чтобы схватить диверсантку и отвести ее куда надо. Но Ольга, боявшаяся до сих пор всех, впервые не испугалась.

— А я, между прочим, свою работу смотрю.

Солдат удивился:

— Да ну-у… Я думал, тут мужики работают… Такая маленькая, и смотри-ка!

Он был ненамного выше, и Ольга почувствовала себя уязвленной.

— Подумаешь, мужики… Я одна ужас сколько нарезала… на тыщу танков хватит! Так что бейте фашистов в хвост и в гриву, а мы тут будем ковать нашу победу.

Ольга была довольна собой, радовалась, что вовремя вспомнила, как напутствовала одна женщина на митинге в цеху уходящих на фронт рабочих.

— Ну ты и молодец! — восхищенно сказал солдат. — Я ребятам в части расскажу, какие черноглазые девчонки нам технику дают.

Вот с этой самой минуты и вошла в сердце Ольги гордость своей работой. Теперь она не просто резала, кроила детали, а присматривалась к работе других. Искала, что и как можно сделать лучше, чтобы еще больше помочь фронту.

Она видела конечную цель своей работы, и эта цель не позволяла ей успокаиваться.

«Гризоген», с которым работала Ольга, — это аппарат для газовой резки металла. В те годы единственный. Даже не автомат. Слабая, старая машина, состоящая из двух резаков.

Ольга долго думала, прикидывала и… однажды предложила дать машине третий резак… Мастер высмеял ее.

— С ума сошла? Брак пойдет. А за брак, знаешь, что бывает? И думать не смей.

Ольга знала: за брак по законам военного времени наказывали строго. А мастер продолжал, наверное, боялся, что Ольга не отстанет от него.

— Что ты понимаешь? Тут люди поумнее тебя думали, инженеры!

Ольга расстроилась, но отступать от задуманного не хотела, хоть и страшно было. Ведь, действительно, инженеры думали… Не много ли на себя берешь, девушка? Нет, не много. Там, на фронте, еще больше на себя берут…

И настояла. Сделали пробный вариант. Когда вместо двух — три свистящие огненные струи стали грызть броневую сталь, да еще без брака, Ольга заплакала в голос, как тогда, когда мастер впервые привел ее в этот цех.

Собрался народ, товарищи, начальство поздравляли ее, а Ольга думала о молодом танкисте и говорила ему: «Ну что? Не одни мужчины горшки обжигают? Видишь, добилась!»

Правда, пришлось инженерам менять технологию раскроя, но зато экономия получилась немалая. За год тысяча двести нормо-часов. Только на одного рабочего.

С тех пор Ольга уже не чувствовала себя на заводе чужой. И сам завод стал ей ближе, понятнее. Она входила через проходную, как хозяйка домой, и придирчиво смотрела: все ли в ее хозяйстве идет как надо?

Вот из этого-то хозяйского отношения и родились копирщиты…

Громадные фигурные детали до сих пор резались полуавтоматом. Разметят деталь на листе, и газорезчица тянет станок по разметке вручную. Станок тяжеленный — руки немеют. Только мужчине впору… Ольга долго прикидывала в уме так и эдак. Надо было что-то придумывать, чтобы поднять выработку и избавить газорезчиц от непосильной тяжести.

Говорят, идеи витают в воздухе. Может быть, и так, но ловят их только те, кто ищет. Однажды, придя на работу, Ольга увидела, словно впервые, как рабочий катит тачку по рельсу… Она влетела в цех, чуть не сбив с ног мастера. Он всполошился:

— Оля, что случилось?

— Придумала! Надо проложить на листе алюминиевые дорожки, показывающие очертания детали… ну, копирщиты, понимаешь? А по ним пустить двойной ролик, и пусть он тянет за собой станок с резаком…

Просто? Конечно, просто, когда кем-то уже придумано. Многие потом удивлялись: откуда у Ольги эта техническая смелость? Сама Ольга хорошо знала, откуда. От того, что она стала нужна заводу. Об этом ей как-то сказал старый мастер:

— Знаешь, Ольга, завод тебя принял. Теперь тебе никуда от него не деться.

Это она и сама уже понимала. Завод дал ей все, что мог: специальность, научил уважать себя и свой труд, окружил признанием товарищей и даже создал семью. После войны в ее жизни появился Вася. Надежный, любящий, верный Вася, слесарь-сборщик из соседнего цеха. Тоже бывший фабзаяц.

Теперь Ольга все свои мысли и рацпредложения вначале обговаривала с Васей, а потом, подавая очередную заявку, говорила: «Вот мы с Васей подумали и…» К этому так привыкли, что однажды на большом собрании Ольга, выступая от имени цеха, начала свою речь: «Мы…», и зал дружно закончил: «С Васей!»

Ребята тоже засмеялись. Ольга Ивановна смущенно махнула рукой и сказала:

— Ох, и смеху тогда было, помнишь, Савельич? А тут еще в президиуме какой-то чин иностранный сидел, все спрашивал: «Кто ист Васья?»… Вот какую конфузию на меня навели. А когда фотокопировальные привезли — настоящий праздник был! Я теперь на эти гризогены и косо смотреть не стану… Прямо чудо, а не станки, да вы сами их видели… «Гризоген» рядом с ним, как чурка рядом с трактором… Вот до чего умные люди додумались. Только боялась я его сначала — ужас!

Сергей уже не смотрел на стропалей. Если бы Ольга Ивановна рассказывала все это, стоя на сцене, он давно бы отвлекся мыслями на свои дела. Но она сидела рядом, и ее волнение передалось ему. Сергей смотрел на ее руки: то спокойно лежащие на столе, то взмывающие в воздух, помогая Ольге Ивановне рассказывать, то рисующие на столе приблизительный чертеж задуманного, и видел темный цех с напряженным ритмом работы людей, исступленно режущих, кроящих, сваривающих сталь для фронта… И девчонку — маленькую, тощую — возле танка.

Он оглянулся на Савельича и подумал вдруг, что старик прав. Есть же на свете что-то большее, чем престиж, карьера, деньги… Савельич кашлянул, перебил Сережкины мысли и сказал с усмешкой:

— Ты и боялась? Не поверю. Вспомни лучше, как ты того фирмача в лужу посадила.

— Это с Васей-то?

— Да нет… Тьфу! Не фирмача, а конгрессмена.

— A-а, этого… — Она наклонилась к Сергею и заговорила, давясь смехом. — Представляешь… Ходят по заводу, такие важные, холеные, как лошади на сельскохозяйственной выставке. А на работяг наших смотрят… ну как бы сказать, без уважения… А меня как раз перед этим в горсовет выбрали. Ну, директор наш, самолюбивый, ему если кто завода не уважает, прямо кость поперек горла! Раз за мной секретаршу с машиной: «Давай быстро домой, переоденься, чтоб все чин по чину, и на завод». Я говорю, еще чего? Смена кончилась, мне домой надо… Грибы недосоленные ждут, белье в ванне замочено, то да се. Хоть я и депутат, а детей двое и муж Вася — все ухода требуют. Что ты! Какое белье! Вася чуть ли не сам на меня костюм натягивает, духи набрал в рот да как брызнет на меня… Чтоб они там, говорит, нос не задирали.

Приезжаем. В кабинете директора стол накрыт — кофе, фрукты… На-роду-у! И свои, значит, и гости. Директор подводит ко мне конгрессмена этого… Ничего мужчина, справный. Глаза веселые и улыбка приятная, открытая. По-русски ни слова, зато директор наш по-английски, как иностранец.

Подводит он ко мне этого конгрессмена и говорит: «Позвольте, уважаемая Ольга Ивановна, представить вам мистера такого-то. А я, — она лукаво глянула на Савельича, — помнишь, мы с тобой и Васей картину про Екатерину в кино смотрели? Очень мне понравилось, как Екатерина гостей заморских принимала. Гордая такая, ни спину не согнет, ни лишнего движения. Головой кивнет и веером обмахивается. Ну, думаю, у Екатерины плечи-то голые, а я в костюме, мне сам бог велел. Кивнула я мистеру и газеткой помахиваю, вроде жарко тут мне, душно, а сама глазом на отворот костюма кошу, не забыла ли впопыхах депутатский флажок надеть?

Этот мистер такой-то улыбнулся мне и говорит директору, мол, не может быть, чтобы миссис была конгрессменом… вернее, что я конгрессмен, по-ихнему, он по флажку видит, а вот то, что я рабочая, не верит…

Директор перевел мне все это и говорит: «Он считает, Ольга Ивановна, что вы такая же липовая рабочая, как и те, что у них в профсоюзах подвизаются». Мне даже в голову ударило. Это я-то липовая? Ладно. Сложила газетку и говорю медовым голосом: «Давайте-ка, мистер такой-то, поздороваемся с вами». Он удивился, залопотал, что вроде он поздоровался, не мог он, джентльмен, такую оплошность с дамой допустить. А я ему на полном серьезе: «У нас так принято, если кого уважаем, по нескольку раз в день здороваемся…»

— Поздоровались? — не удержался Сергей.

— Поздоровались. Рука-то у меня, будь здоров… Сколько лет гризогеном мускулы тренировала… Ну, он, конечно, виду не подал, только — раз! — руки за спину и давай пальцы себе незаметно массировать. Теперь, говорит, верю, что вы настоящий рабочий конгрессмен, без липы.

А директор ему, значит, и говорит: «Она в войну броневую сталь для танков резала». У мистера аж глаза на лоб: «Так вы же тогда девочкой еще были? Может ли быть такое?» Я рассердилась и говорю ему: «Еще как может, мистер конгрессмен. Война у нас была народная, все, как один, встали — потому и победили!» — Ольга Ивановна замолчала, задумалась о чем-то своем, потом взглянула на Савельича влажными глазами. — Вот я все думаю… Придется все же на пенсию когда-никогда… Как же завод без нас будет, Коля? Ведь столько лет вместе…

Савельич, кряхтя, поднялся.

— Будет тебе, мать, раньше времени охи разводить. Улита едет, когда-то еще будет… Спасибо тебе великое. Пора нам и домой…

— Как домой? — удивился Вальтер. — Мы же еще…

— А вот так, — перебил Савельич, — в свой цех. На рабочее место.