Марина Павловна сидела в кафе на Невском и ждала своего друга, бывшего лейтенанта роты саперов, а ныне полковника в отставке, преподавателя университета Михаила Алексеевича Баранова.

Встречались они редко — раза два в год, — оба были крайне заняты делами и внуками. Поэтому каждая встреча была для них долгожданным праздником. Для Марины Павловны особенно. «Отчаянный лейтенант Мишка» был закадычным другом капитана Димитриева Сергея…

Марина Павловна привычно подперла щеку кулаком и задумалась. Ведь больше сорока лет прошло после того боя, а он жив в ее душе, словно тогда, под Кенигсбергом, они просто расстались надолго и в любую минуту Сергей может нагрянуть и спросить, как она прожила все эти годы? Так ли честно и открыто, как они мечтали на фронте, или ловчила, приспосабливалась? Не искала ли дела потеплее и полегче?

Быть может, потому у нее так болит сердце, когда младший внук влипает в очередную войну «за справедливость»? Хоть лицом он пошел в мать, но характером — вылитый дед… Рядом с капитаном Димитриевым нельзя было сфальшивить, даже во имя каких-либо высших целей, даже спасая свою жизнь. Потому что на войне это всегда за счет других жизней. Почувствовав неискренность, капитан терял уважение к человеку навсегда. И маленький Сергей такой же… Или — или, третьего не дано.

Ей вспомнилось, как в четвертом классе Сергей прибежал домой растерянный, взъерошенный, точно обиженный воробей.

— Ба! — закричал он еще в коридоре. — Я сам видел, как Илларионов у Костика ручку из кармана вытащил! Японскую! Ему отец на день рождения подарил! А Илларионов, когда мы на физкультуре переодевались, взял и вытащил! Представляешь? Что делать, ба?

Она тогда растерялась. Больше всего ей хотелось сказать, «Илларионов хулиган. И друзья у него такие же. Не связывайся с ним, мальчик». Но она знала, сейчас Сергей еще маленький, убедить его, уговорить можно, а что будет потом, когда он подрастет и поймет, что его бабушка просто-напросто струсила?

И она сказала:

— Поговори с Илларионовым наедине, может быть, он случайно взял?

— Ну да, случайно! Костя искал ручку, даже заплакал, а Илларионов, представляешь, искать помогал…

— А ты что делал? Тоже искать помогал?

Сергей уставился на нее яростными глазами.

— Ты что говоришь, ба? Я же думал сначала, что Илларионов Костика разыграть хотел… А потом Илларионов убежал, сказал, что его мама ждет. И все. Разве так можно, ба?

Марина Павловна терзалась. Маленький он еще… Но другой совет дать не могла. Язык не поворачивался.

— Если Илларионов не послушается тебя наедине, тогда ты просто обязан рассказать о том, что видел, товарищам. При всех.

— И при учительнице?! — ужаснулся Сергей.

— Нет. Это ваши дела, вы сами и должны их решать.

Несколько дней Марина Павловна прожила в страхе. Тайком, чтобы не знал Сергей, ходила к школе встречать его после занятий. Смотрела издали, как он идет, окруженный товарищами, и радовалась, что не смельчила, не поддалась первому желанию уберечь внука. От чего уберечь? От порядочности?

И не впадала в истерику, когда Сергей являлся домой с расквашенным носом или синяком под глазом. Только спрашивала:

— Драка была справедливая?

— Справедливая, ба.

И она знала, что это действительно так. Приученный с детства к уважению, Сергей никогда не врал. Это она считала своим главным достижением.

А что стоила ей история с пионерским галстуком и спичками в замке Ефимовых… Все эти годы Марина Павловна разрывалась между стремлением уберечь внука и страхом потерять его доверие. Сын Павел не разделял ее опасений. Работа на производстве приучила его к другим отношениям: получил задание — выполни, не выполнил — отвечай за срыв. На заводе у администрации достаточно рычагов, чтобы наказать нерадивого, а какие рычаги у нее? Только нравственные… На этом пути без доверия и взаимного уважения делать воспитателю нечего.

Ей вспомнилось, как мать одного провинившегося ученика кричала на всю учительскую: «Ты обязан меня уважать! Мать я тебе или кто?» Когда Марина Павловна робко заметила, что уважение, даже к матери, с неба не валится — его надо заслужить, мамаша возмутилась: «Еще чего? Выслуживаться перед этим?» А этот, лопоухий, с мокрым носом и тонкой шеей, стоял посреди учительской, набычив исцарапанный лоб, и тихо ненавидел всех. Всех взрослых, которые собрались здесь и ругали его одновременно…

Нет, дорогие мои, подумала Марина Павловна, взволнованная той, давней историей, все на одного — это против правил. Ругать наедине, а хвалить при всех — только так. Интересно, как-то сложатся у Сергея и Валентина отношения с Николаем Савельевичем? Сейчас — это главное. Может быть, познакомиться с ним, поговорить? К сожалению, исключено. Сергей вырос из коротких штанишек… Ее вмешательство в «мужские дела» может оскорбить его. И она невесело усмехнулась, подумав, что роль женщины в жизни мужчины в конечном итоге сводится к двум вариантам: воевать рядом, а если не можешь или нельзя — отойти, не мешать, не хватать за руки… То же самое ей сказал когда-то капитан Димитриев. Хотя тогда он был еще старшим лейтенантом. Его рота готовила разведку боем, а Марина, зареванная, твердила:

— Я с тобой… Я не пущу тебя одного!

— Нет, — сказал Сергей, — в бою мне нужен военфельдшер, а ты связист. Обеспечь мне связь на командном пункте.

— Но я должна быть рядом… Я же твоя жена…

Сергей гневно взглянул на нее и отрубил:

— Отойди в сторону, лейтенант, и не хватай меня за руки. Ты мне мешаешь.

Господи, какой же невыносимой дурочкой она была в ту пору, решив, что Сергей ее не любит…

Марина Павловна слепыми от подступивших слез глазами уставилась на входную дверь. Люди входили и выходили. Смеялись чему-то, ругали жару, обмахиваясь газетами. «Куда запропастился Мишка Баранов», — подумала она с беспокойством…

Народа в кафе было немного. Через столик от Марины Павловны сидели трое парней, по виду студенты, и о чем-то вполголоса спорили. Мороженое в их вазочках давно растаяло, минеральная вода в бутылке уже не пузырилась, а печально нагревалась в солнечном квадрате на столе. До Марины Павловны доносились обрывки фраз: «Древняя… от первичных живых существ, энзимы… гормоны…»

«Скорее всего, биологи», — подумала Марина Павловна и вздохнула. Если бы не семейная приверженность к геологии, она бы стала биологом. До сих пор в ее душе жива тоска по неузнанным, не открытым ею тайнам живой клетки.

Возле входа маленькая девочка, болтая ногами, ела пирожное, вымазав щеки и нос кремом. И все время спрашивала у матери, озабоченно пересчитывающей деньги в маленьком кошельке:

— Мам, а правда пироженное всегда вкусней пирожков с мясом? Да, мам? Ты мне их всегда будешь покупать?

А за столиком в углу сидел серьезный мужчина в огромных очках. Поставив на соседнее кресло разбухший портфель с двумя застежками, он деловито ел бутерброды с сыром, пил кофе и читал толстую книгу, с трудом удерживая ее одной рукой на весу. Читал не просто, а будто спорил с кем-то, то кивая, то хмурясь, а один раз даже потряс надкушенным бутербродом, словно грозил кому-то.

Марина Павловна непроизвольно засмотрелась на него, а когда сообразила, что сидит, вперив глаза в незнакомого человека, смущенно отвела взгляд, чувствуя, что краснеет. Хорошо, что человек увлечен и ничего вокруг не замечает.

Надо взять хотя бы кофе, решила она, неловко сидеть столько времени за пустым столом. Нет, пожалуй, для кофе слишком жарко, лучше мороженое. Что же все-таки Михаил Алексеевич? Не случилось ли беды? В этом году на встречу ветеранов полка не приехали многие… Как говорят ребята: снаряды падают в наш квадрат и стрельба с каждым годом прицельнее…

Сегодня Марина Павловна ждала встречи с особым нетерпением. Вчера они встретились с Михаилом в Первом медицинском возле кабинета своего бывшего начальника медсанбата, ныне известного профессора. Оказалось, что Михаил примчался к нему с той же просьбой. Они посмеялись над предусмотрительностью товарищей: если у Марины Павловны не получится, то, может, Михаилу Алексеевичу повезет?

Профессор похохотал над стратегической мудростью ветеранов, растаял от воспоминаний и тут же решил вопрос, не откладывая на завтра или послезавтра. Впрочем, стремительность была ему свойственна всегда. Он ненавидел волокитчиков и при случае говорил многозначительно: «Смотри, попадешься мне в руки…» Эта угроза на бюрократов действовала безотказно.

Провожая Марину Павловну на трамвай, Михаил Алексеевич вспомнил, что недавно, разгребая домашний архив, он наткнулся на письмо Сергея к нему с фронта. Сам Михаил лежал тогда в госпитале после контузии.

Марина Павловна разволновалась. У нее не было ни одного письма от мужа. Так получилось, что они всегда были вместе и писать друг другу было просто незачем. За все годы Сергей был только один раз ранен, и то легко. Марина бегала к нему в санчасть почти ежедневно, выбираясь в штаб полка всеми правдами и неправдами. За четыре года войны пехотный лейтенант, затем старший лейтенант, капитан был ранен всего один раз… Это было фантастикой. Солдаты всерьез верили, что командир «заговоренный», и в бою старались держаться поближе к нему. Марина Павловна не завидовала тем женщинам, которые оставались в тылу. Она завидовала письмам, которые писали им мужья с фронта.

— Миша, отдай мне это письмо, — сказала она.

Они договорились встретиться сегодня в кафе часов в пять. Михаил, вопреки обыкновению, не мог быть точнее, принимал экзамены у заочников.

Марина Павловна взглянула на часы: без двадцати шесть. И домой ему позвонить нельзя. У Тони больное сердце. Скажешь, что договорились, а его нет — она же там с ума сойдет от беспокойства.

В это время в кафе вошли двое: мужчина и девушка. В маленьком полуподвальном зале было темновато, солнце из распахнутой двери светило им в спины, и вначале Марина Павловна видела два темных силуэта… Она невольно вспомнила свою единственную поездку летом в Крым на курорт. У входа в парк она ежедневно видела молодого парня, ловко вырезающего из черной бумаги силуэты желающих. Он наклеивал их на листы белой и кремовой бумаги и с полупоклоном вручал клиентам. Такими же силуэтами ей увиделась эта пара: высокий широкоплечий мужчина и тоненькая девушка с большим узлом волос на затылке.

Пара прошла мимо и села за столик сзади Марины Павловны.

— Что ты будешь пить? — спросил мужчина.

— Какой-нибудь сок, — ответила девушка, — лучше гранатовый. И мороженое.

Марина Павловна слышала, как он отодвинул кресло и пошел к стойке.

— Гранатового нет, — озабоченно сказал он, — мандариновый будешь?

— Пусть мандариновый, только скорее. Я пить хочу.

«Какой знакомый голос, — удивленно подумала Марина Павловна, — не похожий на кого-то, а знакомый». Она оглянулась: Настя? Не может быть… она же в деревне у постели больного деда…

Девушка почувствовала взгляд и повернулась к Марине Павловне.

— Ой, — сказала она и вспыхнула, залилась румянцем, — Марина Павловна, здравствуйте!

Марина Павловна кивнула и отвернулась, еще не решив, как ей держать себя с Настей. Ее спутник не просто знакомый — это любая женщина чувствует мгновенно.

Настя подошла к мужчине, что-то негромко сказала и села за столик Марины Павловны.

— Я так рада вас видеть. Как вы живете? Как Сергей? Он еще на практике или уже на каникулах?

Настя была искренне рада встрече. Марине Павловне ее радость была приятна, но разговор Вани с Настиной матерью не давал ей покоя — знает Настя о нем или нет? — поэтому она ответила суше, чем хотела:

— Спасибо, я живу нормально. Сергей на практике. А вы, Настя, как поживаете? Работаете или в отпуске?

Настя подошла к своему столу, взяла стакан с соком и вернулась к Марине Павловне.

— Настенька, я выйду покурить, — сказал мужчина.

Настя кивнула ему и, прихлебывая сок, сказала:

— Что вы, какой отпуск… У меня отпуск по графику только в октябре. Летом у нас идут в отпуск семейные, которые с детьми. Я думаю, это правильно. Каждому хочется отдохнуть вместе с семьей, верно?

— Да, конечно, — согласилась Марина Павловна, — а как поживает ваш дедушка? Здоров?

Настя засмеялась:

— Он у нас еще боевой! Уехал с весны в деревню, а вчера письмо получили, что сам крышу перекрыл, представляете? Отец его всегда ругает, чтоб не надрывался, а он смеется: «Не бойся за меня, сына, я вынослив, как артиллерийская лошадь».

«Любопытно, — подумала Марина Павловна. — Настя в городе, дед, оказывается, жив-здоров, даже крыши сам перекрывает. А рядом с Настей разгуливает по городу чернобровый молодец с хозяйскими нотками в голосе… Странная ситуация. Более чем странная…»

— Марина Павловна, Ваня пишет вам? — вдруг тихо спросила Настя и почему-то оглянулась на дверь. — Я уже два месяца ничего не получала.

— Ваня приехал.

— Как приехал?.. Когда?

Марина Павловна видела, что Настя ошеломлена известием. Ей стало жаль девушку, и эта внезапная жалость заставила ее сказать прямо, без унижающей ходьбы вокруг да около.

— Настя, Ваня звонил вам, но Надежда Егоровна сказала ему, что вы в деревне, возле постели больного деда.

Настя молча смотрела перед собой, закусив губу. Словно боялась заплакать. В кафе вошел мужчина, сел за свой столик и оттуда позвал:

— Настенька, ты скоро?

— Да, да, я сейчас, — сказала Настя, силясь улыбнуться. Потом наклонилась к Марине Павловне и попросила шепотом: — Марина Павловна, скажите Ване, что я дома… Это все мама… Ну, она беспокоится обо мне, понимаете? И мне ничего не сказала. Скажите, пусть он позвонит сегодня попозже, мамы дома не будет. Она во вторую смену работает.

Марина Павловна машинально провела рукой по волосам надо лбом, искала очки, чтобы опустить их на глаза. Но очки остались дома. Это обстоятельство окончательно рассердило ее. Она взглянула на часы, словно собиралась уходить, и сказала жестко:

— Нет, дорогая, я ничего говорить не буду. Это вы, моя милая, должны сделать сами. Если захотите.

В кафе влетел запыхавшийся Михаил Алексеевич и сразу заполнил собою пустое пространство, так много в нем было роста, костей, трубного гласа и эмоций.

— Мариша, прости! Ты давно ждешь? Студиозусы замучили. Еле удрал от них.

— Не беспокойся. Я только пришла.

— А у меня сегодня праздник! — громогласно объявил Михаил Алексеевич, словно приглашал всех присутствующих принять в нем участие. — Давай по этому поводу наедимся мороженого до ангины!

Посетители заулыбались. Марина Павловна почувствовала, как у нее отлегло от сердца.

— Какой праздник, Миша?

— Ты ахнешь! Такой парень попался! Умница! Я ему задал вопрос из теории информации, и он меня понял! Я счастлив! Наедимся мороженого?

— Валяй, — сказала Марина Павловна, — наше дело правое.