Никодим Ильич встретил Виктора Львовича подчеркнуто радостно — у порога кабинета. Помог дойти до дивана, хотя комиссар не нуждался в опеке. Он опирался на прекрасную резную палку — дар Савельича.

Бронислава сидела у стола лицом к двери и окнам и, сложив на груди руки, с иронической усмешкой наблюдала встречу директора со своим любимцем. По сияющему всеми веснушками лицу директора и усмешке на лице Брониславы комиссар понял, что речь перед его приходом шла о нем и его группе. И скорее всего, в любимом Брониславой жанре — вскрытия скрытых от общественности училища недостатков: «Смотрите все, что на самом деле творится в хваленой группе комиссара! Дольше нельзя терпеть. Надо принимать срочные меры!»

Поверх казенных бумаг на столе директора лежал густо исписанный черной тушью двойной лист из тетрадки в клеточку. «Докладная», — прочел комиссар издали и уселся поудобнее. Левая нога легла бревном в проходе между диваном и директорским столом, точно Виктор Львович отгородился ею от Брониславы Борисовны. Устроил баррикаду, готовясь к бою.

А бой предстоял. И нешуточный.

Вчера вечером позвонил Гера Дерябин и рассказал комиссару о том, что произошло днем в группе. Рассказал без подробностей — самую суть. Подробности: кто, что, кому и как сказал, Дерябин опускал всегда. И резко одергивал любителей живописать, того же Буренкова. У Виталия никогда нельзя было понять, что он видел сам, а что услышал на лестнице во время перемены.

— Я с ними говорил, — сказал Гера, — вправил им мозги.

— Не перегнул? — спросил Виктор Львович, опасаясь категоричности старосты в оценках и поступках.

— Недогнул, — сказал Гера.

Вчера комиссар еще надеялся, что Димитриев и Быков за ночь остынут и утром выйдут на работу. Но после утреннего звонка Дерябина понял: не минутная вспышка, а вызов потаповщине, — а в этом вопросе комиссар всей душой был на стороне ребят. Если брать во внимание государственные, а не узкоместные интересы.

— Как нога? — заботливо спросил Никодим Ильич. — Не рано пришел?

— В самый раз, — сказал комиссар, вкладывая в ответ иной смысл. Никодим Ильич сделал вид, что не понял.

— Прекрасно! Просто отлично! — воскликнул он и заходил по кабинету вдоль стола, потирая руки. Это было верным признаком, что у директора еще нет твердого мнения. Он не любил начинать серьезный разговор наобум, без собственного отношения к предмету разговора.

Виктор Львович тоже молчал, зная, что Бронислава не выдержит и начнет первая. Пусть выговорится. Она человек действия, для нее одной в случившемся все очевидно.

— Я в молчанку играть не умею, — тут же заявила Бронислава. — Ваш хваленый Димитриев…

«Почему хваленый? — удивленно подумал Виктор Львович. — Уж кому-кому, а Сергею похвала редко достается. Мальчик с характером, такие всегда в синяках…»

— Он вел себя просто по-хамски! Бросил работу… Думал, если вас нет, так ему все с рук сойдет! Да если бы он только мне нахамил, еще куда ни шло. И начальнику смены, и бригадиру, там еще этот был… мальчик в очках…

— Сурин, — подсказал Виктор Львович.

— Именно. Сурин. Я у него спрашиваю, а он, представляете? — Бронислава вместе со стулом повернулась к Виктору Львовичу. Лицо ее пылало гневом. — Ничего не знаю, говорит. Круговая порука… Все знают, а он не знает!

— Может быть, он действительно не знает?

Бронислава пренебрежительно махнула рукой:

— Как же… невинная овечка! Эти проходимцы всегда все лучше всех знают!

Сурин — проходимец? Виктор Львович едва сдержался от резкого слова. Про себя он всегда сравнивал Тимофея с маленькой черепашкой. Чуть что — и в панцирь. О чем он там грезил, в своем панцире? Вполне возможно, что он так и не понял, что произошло, почему ребята ушли из цеха…

— Явился к инспектору по техобучению и оскорбил ее. Да, да, Виктор Львович, не делайте большие глаза. Вы их совсем распустили! И как только у него нахальства хватило?!

— У Сурина?

— При чем здесь Сурин? У вашего Димитриева. Я чуть со стыда не сгорела, когда Надежда Викторовна рассказывала мне об этом… Представляете? — Бронислава повернулась к директору. — Когда она сказала ему, что раз у него есть рабочее место, она на эту тему говорить с ним не собирается, этот молокосос заявил: это ваша обязанность!

— Так и сказал? — не выдержал Виктор Львович. — Ну молодец!

Бронислава растерянно замолчала, судорожным движением поправила пышные волосы.

— Простите, — наконец сказала она, — я не понимаю, что происходит…

— А что? — удивился директор. — Нормальный разговор, по-моему. Что вам непонятно?

— Реакция Виктора Львовича, вот что.

Никодим Ильич обошел стол и сел в свое кресло. Несколько секунд он внимательно и оценивающе смотрел на Брониславу, затем спросил:

— Скажите, уважаемая Бронислава Борисовна, разве обеспечение учащихся полноценной практикой не входит в обязанности Надежды Викторовны?

— Ну, входит… Да, но не Димитриеву напоминать ей о ее обязанностях!

— А почему бы и нет? — негромко спросил Виктор Львович.

— Да кто он такой?! — снова вспылила Бронислава. — Эдак мы до чего угодно докатиться сможем. Я требую, Никодим Ильич, чтобы нарушители дисциплины были примерно наказаны.

Она повернулась и в упор взглянула на комиссара.

— Вы, конечно, со мной не согласны?

Виктор Львович дружелюбно улыбнулся.

— Увы, Бронислава Борисовна, не согласен. Думаю, сначала надо разобраться по существу вопроса, а потом наказывать, но действительно виновных, что характерно.

— Ну что ж. Я примерно это и ждала, — почти удовлетворенно сказала Бронислава.

Она встала, сняла черную замшевую сумочку со спинки стула и медленно пошла к двери. У порога она оглянулась и сказала скорее всего заранее заготовленный текст:

— Никодим Ильич, я официально требую, чтобы моя докладная была обсуждена на совете руководства. Я категорически не согласна с Виктором Львовичем. Более того, считаю, что его педагогические принципы просто вредны. И не я одна. Учтите.

И вышла.

Никодим Ильич снял очки, покрутил их за дужки, бросил на бумаги и снова заходил по кабинету, потирая ладонью затылок, как всегда, когда бывал зол и хотел скрыть это. Виктор Львович сидел неподвижно, положив обе руки на набалдашник палки. Ждал, когда Никодим Ильич успокоится. Сколько же лет он знает своего учителя? Да почти всю сознательную жизнь, начиная с первого дня учебы в ПТУ. В тех старых, тупиковых ПТУ без десятилетки и современного оборудования, на опыте которых создавалась современная техническая школа…

Когда начались занятия и Никодим Ильич пришел в кабинет спецтехнологии, ребята захихикали: «Солнышко взошло!» — таким он показался им тогда молодым и невозможно рыжим. Шутили, придумывали прозвища, а спустя полгода ходили за ним, как щенята… Если судить о его уроках и отношениях с ребятами с точки зрения педагогики, то не было в них ничего такого, о чем можно было бы говорить с трибуны или делиться опытом на семинарах. В отношении Никодима Ильича к ребятам — отцом Никодимом он стал позже, когда стал директором, — было главное: он никогда не делил преподавателей и учеников на «мы» и «они»…

Директор перестал ходить, подошел к дивану и полуприсел на валик.

— О чем задумался, комиссар?

— О жизни… Испортили вы мою жизнь, господин учитель. Писал бы я сейчас, да нет, к этому времени я бы давно защитил диссертацию и занимался чистой наукой или создавал умные машины где-нибудь в конструкторском бюро… А вы, простите за прямоту, заманили меня в ловушку и сделали из талантливого ученика… мастера. Мишень для малоширокообразованных дам.

Никодим Ильич сочувственно вздохнул:

— Не трать эмоции, дитя. Я без жилетки. Объясни мне, дорогой, почему ты позволил Брониславе Борисовне выиграть этот раунд? Как видишь, она тебя хорошо изучила и била прицельно. Теперь придется выносить все это на совет.

Виктор Львович поскреб бороду указательным и большим пальцем и сказал задумчиво:

— Может, оно и к лучшему, а? Давно назрело, что характерно…

Директор скептически покачал головой:

— Не знаю, не знаю. В совете, знаешь ли, люди разные. Для некоторых идея человеческого равенства заключена в принципе: «Я — равен, но мне не равны»… Мысль уточнить?

— Спасибо, не надо. И так ясно, откуда идет: «Да кто ты такой?!», «Кто тебе право дал?!» и «Да как ты смеешь?!»…

— Вот, вот… Ладно, хватит философствовать.

— Нет уж, дайте мысль закончить. Я почему-то уверен, что с одной из этих фраз и начался конфликт.

Директор удивленно взглянул на него:

— Разве смысл конфликта в этом?

— Нет, конечно. Фразочка послужила детонатором. Уверен, если бы с ними поговорили по-человечески, не унижая парнишек высокомерием, то они бы спокойно дождались меня.

— Откуда такая уверенность?

Виктор Львович усмехнулся:

— Все-таки я своих красавцев не один год знаю. Сергей Димитриев человек благородный, он не способен ни на хамство, ни на подлость… А о Быкове и говорить нечего. Он друг Сергея, но честное слово, я бы хотел иметь такого друга, что характерно.

— Слушай, — возмутился директор, — парни натворили дел, а ты им дифирамбы поешь. Слышала бы тебя Бронислава!

— Услышит, — многозначительно пообещал комиссар, — на совете, при всех. А парнишки ничего не натворили, Никодим Ильич. Если хотите, их поступок — моя педагогическая удача…

— Как ты сказал? — переспросил Никодим Ильич. — Педагогическая удача?

Резко встал, прошел к своему месту и сел за стол. И лицо, и невысокая коренастая фигура утратили некую дружественную расслабленность. В центре кабинета, отделанного под темный дуб, за большим столом сидел Директор. Официальное лицо.

— Будьте добры, Виктор Львович, уточните свою мысль. Мне она показалась крайне смелой.

— Извольте, — спокойно отозвался комиссар. — Нельзя, унижая человека, требовать от него уважения к себе… Как можно воспитывать профессионального рабочего, если у ребят отбивается профессиональная заинтересованность, едва они минуют проходную завода? Мои красавцы, Никодим Ильич, не вдруг решились на поступок. Они ходили, просили, а как их встретили в техотделе? Это вам только что красочно живописала Бронислава Борисовна, что характерно. Мы воспитываем не просто токарей или слесарей — граждан растим. Активных граждан. Прошлые выпуски тоже ворчали, но… спокойненько круглое катали, плоское бросали, а там хоть трава не расти… А ЭТИ не хотят. Не желают ни часа учиться «на арапа». Не желают, чтобы выбрасывались на ветер государственные деньги. Им НЕ ВСЕ РАВНО, Никодим Ильич, и это отлично, черт побери!

— Оратор, — проворчал Никодим Ильич умиротворенно, — не растеряй пыл и аргументы до совета руководства. А сейчас давай вернемся к фактам. Что ты предлагаешь конкретно?

Виктор Львович облегченно вздохнул. В такие минуты, когда между ними устанавливалось глубокое понимание не только слов, но и всего, что оставалось между и за словами, он готов был во всеуслышание благодарить судьбу за то, что она дала ему такого учителя и директора.

— Проблема сейчас может быть решена кардинально?

Никодим Ильич невесело усмехнулся:

— Если бы… И ты прекрасно знаешь почему. Для этого нужно выходить не на дирекцию завода, а в правительство.

— В таком случае, давайте делать то, что нам по силам. Исходя из того, что мы не имеем права терять таких парней…

— Виктор, давай конкретней. Не надо меня агитировать за Советскую власть. Я ей предан душой и телом.

— Простите. Конкретно — мой Савельич согласен взять их на обучение.

Никодим Ильич недоверчиво покачал головой:

— Савельич? Ты серьезно?

— Вполне. Но поставил условие: после выпуска парнишки останутся на его заводе. Придется пойти на это. Лучшей школы для красавцев нет и еще не скоро будет. Во всех смыслах. Что для этого нужно от нас?

— О, совсем немного! — иронически усмехаясь, сказал Никодим Ильич. — Договориться со Станкостроительным, заключить договора, в том числе и на питание ребят в их столовой… Но главное, Витенька, для всего этого нам надо выклянчить, именно, дорогой, не получить, а выклянчить, выпросить письмо с нашего базового предприятия, что работой этих двух твоих нахалов они обеспечить не могут. Как ты сам должен понимать, такие письма, если и даются, то с ба-альшим скандалом…

— Я готов на любой!

Никодим Ильич засмеялся.

— Однако! Он встал и подошел к раскрытому окну. Кабинет был с теневой стороны, но и в нем за день становилось жарко, как в духовке. Директор расслабил узел галстука и вытер платком шею. — Побереги, дружочек, силы, понадобятся на совете руководства. Слышал, как она сказала: «И не одна я»? А у меня там всего один голос.

— Директорский, — сказал Виктор Львович.

— Меткое замечание. И, как хороший директор, я обязан буду считаться с мнением большинства… А вот каким оно будет — гадать не стану и тебе не советую.

— Почему?

— Бессмысленно, если ты убежден в своей правоте, и бесполезно, если не убежден. Значит, не сможешь убедить и других. Послушай, это не от твоих красавцев там искры летят?

Виктор Львович проковылял к окну и увидел возле скамеек толпу парней. Они яростно спорили о чем-то, размахивая руками.

— Мои. Но разговор у них, по-моему, мирный… Вас смутили жесты? Так это исключительно от нехватки слов.

— Допустим. Значит так: учитывая твой характер, я займусь устройством твоих красавцев сам. Все, до завтра. Я на завод.

Виктор Львович издали не сразу узнал Ивана. Смотрел на своих, гадая, успеет ли доковылять к ним до взрыва? Ишь как кружит их взаимная злоба: Гера опасен сейчас, как граната с вырванной чекой; у Сергея красные пятна на лице, значит, дошел до кондиции; Вальтер… А в центре… Кто же это? Незнакомый парень, напоминающий… Да это же Иван! Иван Белосельский! Как он здесь оказался? Изменился-то как!

Он невольно поспешил и неловко ступил больной ногой на камень. Боль рванулась от колена вверх по бедру… «Спокойно, мастер, сейчас все пройдет, — сказал он себе, — главное, не суетись». И позвал:

— Иван!

А Ваня уже шел навстречу.

— Здравствуйте, Виктор Львович. Я вернулся.

Виктор Львович обнял Ивана. Он и сам не ожидал, что встреча так тронет его. И сказал, пряча за иронией взволнованность:

— Я смотрю, ты с корабля и прямо в гущу событий.

Ваня оглянулся на ребят. Они стояли молча, терпеливо пережидая встречу своего комиссара с ветераном. Именно — своего. И засмеялся:

— Полноте, Виктор Львович, в армии ситуации бывали и покруче.

— Ну, ну, не задирайся, — проворчал комиссар и поспешил к ребятам, снова едва не забыв о больной ноге.

Ребята расступились. Виктор Львович сел на скамейку, поставил палку между ног и сложил руки на набалдашнике, изображающем не то козлиную голову, не то Мефистофеля. И тут же усмехнулся про себя, взглянув на эту сцену по привычке, как бы со стороны: бородатый патриарх, окруженный толпой юных учеников… И не совсем юных. Можно гордиться — один уже армию отслужил. А ведь, кажется, совсем недавно юный Белосельский выкидывал фортеля, под стать сегодняшним. Димитриев и Быков, торопыги вы мои развеселые. Ладно, разберемся. Но не формально, как предпочтительнее Брониславе Борисовне, а по существу. Исподволь, чтоб не наломать дров.

— Здравствуйте, красавцы! — улыбаясь, сказал он. — О чем спор, если не секрет?

Ребята, ожидавшие разноса, смущенно переглядывались. Не выкладывать же комиссару, что они тут наговорили друг другу… Тем более что все оказалось не так страшно, если комиссар весел.

А Виктор Львович не торопил. Он понял, что пик миновал, что-то ребята для себя уже выяснили. «Ладно, подождем», — решил он. Сейчас они привычно ждут, что ответит за всех староста. Что же Гера? Почему он молчит? Еще несколько минут назад он был на грани взрыва, а сейчас напоминает свергнутого Чингисхана…

— Просто так, трепались за жизнь, — сказал Вальтер, — и, как бывает, не сошлись во мнениях.

Виктор Львович не успел осмыслить выход на арену Быкова, обычно неторопливого, вроде бы даже и равнодушного к общественным сдвигам. Неужели под влиянием вчерашних событий в нем проснулся боец? Значит, он крепко ошибся в этом парне, считая, что он попал в водоворот исключительно из чувства преданной дружбы. К комиссару подсел Буренков и непринужденно спросил:

— Виктор Львович, а что у вас с ногой?

— Не сошелся во мнениях с… автобусом.

— И что?

— Как видишь.

— А автобус?

— Сдан в металлолом.

Ребята рассмеялись. Громче, чем требовала незамысловатая шутка. Сбрасывали напряжение. Потом начали рассаживаться на скамейках. Каждому хотелось сесть поближе к комиссару. Они теснили, выталкивали друг друга, кто-то под общий хохот свалился на землю. Но Ване было оставлено место рядом с комиссаром. Этим ребята как бы признали его право, о котором он заявил в споре.

И никто не жаловался, что сидят на самом солнце, а оно печет… Некоторые, правда, сняли рубашки и сидели в одних майках или без оных. Здесь, во дворе, после занятий комиссар разрешал вольность в одежде, особенно в жаркую пору.

Только четверо из всей группы не приняли участия в шутливой борьбе за лучшее место. По левую руку комиссара, чуть поодаль, сели Сергей, Вальтер и Тима Сурин. А по правую руку, через скамейку от ребят, сел в одиночестве Гера, по-прежнему угрюмый и отчужденный.

Вальтер, жмурясь от удовольствия, подставил свое веснушчатое лицо солнцу, словно дождался наконец возможности принять солнечную ванну. Тима все это время не отходил от друзей и даже внешне был полон несвойственной ему решимости. Точно все время ждал призыва: «На баррикады!» А Сергей не находил себе места от волнения. Обвинение Дерябина и многозначительные фразы Брониславы, особенно последняя, запали в сознание, и Сергей мучился непонятной виной перед комиссаром.

Он повернулся к Вальтеру и спросил шепотом:

— Валька, а если сначала, ты бы…

— Обязательно, — сказал Вальтер, не дослушав. — Все путем, Серый, не дергайся.

— Путем, путем… Забыл, что Перов сказал?

Вальтер приоткрыл один глаз и усмехнулся:

— Ты это к чему? — не понял Сергей.

— А к тому… Не дергайся. Подумаешь, Перов — шишка на ровном месте. Пусть не балуется со спичками.

На них начали оглядываться. Виктор Львович тоже взглянул на Сергея, погладил бороду и спросил с ленцой в голосе, словно ответ его мало интересовал:

— Ну, так кто с кем не сошелся во мнениях?

Ребята снова замялись, но Апазов спокойно сказал:

— Сергей с Герой. У них оказался разный взгляд на производственную практику.

Гера вскочил, взбешенный:

— Ты чего треплешься?! Кто тебя просил?

Апазов удивленно пожал плечами.

— Я всегда говорю то, что сам считаю нужным. Здесь все свои. Надо же когда-то поставить точку.

— Точку? — переспросил Виктор Львович. — Не думаю, Виктор. Точка — это конец пути, а мы его только начали. Но обсудить, куда мы с вами заехали на этот раз, — стоит. — Он повернулся к Сергею и Вальтеру. — Что вы там? Давайте поближе. Значит, так, — сказал он, когда ребята пересели. — Вчера я разговаривал с лучшим слесарем Станкостроительного завода Николаем Савельевичем. Он согласился взять к себе на практику Димитриева и Быкова. Сегодня я специально приехал, чтобы получить согласие директора. Могу порадовать — Никодим Ильич не возражает, что характерно.

— Ну, что я тебе говорил? — спросил Вальтер, толкнув Сергея локтем. — Главное, не дергаться без толку.

Сергей был огорошен известием. Вчера?.. Значит, комиссар договаривался, еще не зная, что они с Валькой ушли с работы? Что же тогда получается?

Внезапно Гера поднялся, обошел ребят, встал напротив комиссара и спросил прямо, не выбирая окольных слов. Да это было бы и не в его характере.

— Виктор Львович, вы же знаете, что произошло?

— Знаю, — сказал Виктор Львович.

— Значит, вы одобряете Димитриева и Быкова? Считаете, что они поступили правильно?

Ребята замерли. Все глаза впились в комиссара. А он молчал, невозмутимо пропуская бороду между двумя пальцами — указательным и средним. Ваня вдруг вспомнил такую же сцену пять лет назад, когда он только появился в группе и, хорохорясь, задал какой-то дерзкий вопрос комиссару. Ваня не помнил уже, о чем он тогда спросил, но хорошо помнил то напряжение, с которым ждали ответ комиссара парни. Ваня тогда почти физически ощутил страх ребят, что Виктор Львович унизит себя ложью или уйдет от ответа, спрятавшись за безликий частокол общих слов… И в ту же минуту не стало бы у ребят комиссара, учителя, которому они все безгранично верят до сих пор.

Вот и эти сидят затаив дыхание и ждут. Ну, что же ты молчишь, мастер? Ване показалось, что он сказал это вслух. Он перевел дыхание и вытер платком вспотевшие ладони.

— Что значит — одобряю или не одобряю? — точно раздумывая вслух, спросил комиссар. — Ребята поступили так, как считали справедливым. И думали они в ту минуту не о себе, не о своей корысти, а о нашем общем деле. Пора понять, что вы не мальчишки, которые учатся быть слесарями. Вы государственные люди и относиться к своему делу обязаны по-государственному. Это по существу, Гера. А по форме… по форме не одобряю. Сергей, мне очень жаль, что вы мне не поверили.

— Это неправда! — воскликнул Сергей. — Мы вам верим, но вы же заболели… А дни идут…

— Допустим. Но если вы действительно не на словах, а на деле верите мне, считаете, что все мы, наша группа — это ваш коллектив, почему же вы действовали в одиночку? Никого не предупредили, даже старосту? Ладно, я заболел, но ведь не смертельно. Нога не голова, что характерно.

— Мы же не знали, что с вами, — сказал Вальтер, — ребята спросили у Брониславы, что…

— Борисовны, — подсказал комиссар.

— Извините. У Брониславы Борисовны, что с вами, а она ответила: «Это вас не касается».

— Могли бы и позвонить. Узнать. В каждом цехе телефон-автомат, — сказал комиссар ворчливо, пропустив сообщение Вальтера мимо ушей. — Ладно, теперь самое главное. Борьба за идею должна вестись благородными средствами. Не унижающими ни себя, ни других. За что вы обидели бригадира и начальника смены? В чем их вина перед вами?

— Меня инспектор завела, — виновато сказал Сергей, хотя при одном воспоминании об этой рыбе в парике у него перехватывало дыхание от неприязни.

— Еще не легче! — рассердился комиссар. — Тебя инспектор завела, а ты отыграл обиду на невиновных людях? Это подло, Сергей, как хочешь… можешь обижаться на меня, но иначе я твой поступок назвать не могу. Больше того, я уверен, если бы ты спокойно, по-человечески объяснил бригадиру, она бы тебя поняла.

— Ну да, они поймут, как же — держи карман шире! — презрительно сказал Буренков.

Виктор Львович вскочил, забыв о ноге, видимо, хотел по привычке встать, чтобы видеть всех сразу, но тут же повалился на скамью, вцепившись в плечо Ивана. Ребята повскакивали, чтобы помочь мастеру, но успокоенные жестом снова сели.

— Стыдно, Виталий! Стыдно так говорить о рабочих людях. Что ты знаешь о них?

— Знаю! — упрямо сказал Буренков. — Наслушался по горло. Чуть что не по-ихнему, сразу: «Вы такие-сякие…» да «Вам все с неба само валится!» Как же, валится… Я с матерью полгода на почте вкалывал, чтобы эти джинсы купить. А им все не так, и одеваюсь не так, и музыку не ту люблю… Им-то что? Я, может, и в рабочие пошел, чтобы аппаратуру хорошую купить…

Виктор Львович удивленно хмыкнул:

— Ну, Буренков… А я-то всегда считал, что профессию по другим параметрам выбирают, что характерно.

— А что? У меня все рассчитано. Чтобы иметь хорошую аппаратуру, нужно хорошо зарабатывать. А работягам у нас больше всех платят.

Ребята засмеялись, а Гера сказал с пренебрежением:

— Что ты влез со своей музыкой? Мы же о другом совсем говорили…

— Ничего, ничего, — весело перебил его комиссар, — это тоже важный вопрос. Так какую музыку ты, Виталий, предпочитаешь?

Но Буренков, смущенный Гериным окриком, молчал. А может быть, не решался говорить, уверенный, что комиссар, человек другого поколения, не сможет понять его запросы. Вальтер не выдержал:

— Да он на тяжелом роке помешан.

Ребята оживились. Послышался смех, подначки.

— Точно! Виталька крутой меломан!

— Да он Харди-рок крутит!

— Чудак, это одно и то же!

— Виталик, есть еще новое направление: стиль Рэгги…

— Буренков, ты вчера хвастался, что пласт Майкла Джексона купил! Сколько выложил?

— Сколько спросили, столько и выложил, — обиделся Буренков, — и нечего смеяться! Понимали бы что!

— А кто такой Джексон? — спросил Виктор Львович.

Ребята, перебивая друг друга, начали объяснять, что Майкл сейчас кумир молодежи в Штатах. Самый модный певец. Суперзвезда.

— Понятно, — кивнул Виктор Львович, с дурашливым видом почесывая бороду, — значит, главное не стиль, не направление, а мода на группу или певца?

— Ну да! — искренне воскликнул Виталий.

Ваня рассмеялся. Наивность Буренкова была такой незамутненной, что ему стало искренне жаль парня. Он доверчиво шел в руки комиссара, точно глупая рыбешка, уверенная, что ее тянут из воды с единственной целью: полюбоваться красотой плавников.

— Тогда прошу прощения, красавец. Тебя нельзя назвать истинным любителем музыки. Ты рядовой музыкальный потребитель.

— Виктор Львович! — обиженно вскричал Виталий. — Вы…

— Минуточку, минуточку… Тяжелый рок, значит? Тогда скажи нам, какая команда тебе больше всех нравится?

— Ну… Крафт-Верк! А что?

— Что это в переводе, знаешь?

— Ребята говорили: электростанция…

— Что и о чем они поют?

— Виктор Львович, я же не знаю немецкий, — взмолился Виталий. — Мне просто нравится их музыка. И у них в ансамбле есть поющий робот…

Комиссар с минуту глядел на него исподлобья, потом спросил негромко, но с таким нажимом, что каждое его слово приобретало почти физический вес:

— А ты знаешь, Буренков, что твоя любимая команда выступает в эсэсовской форме?

Виталик растерялся и залепетал, оправдываясь:

— Я же не видел их… Я только слушал…

— И слушал плохо, — жестко сказал комиссар, — если бы слушал внимательно, то задал бы себе вопрос: почему робот поет по-немецки о том, как он прекрасно считает, умножает, исполняет все приказы хозяина, а вот последнюю фразу: «Я твой работник, твой слуга…» он поет почему-то на русском языке.

— Ничего себе! — воскликнул Сергей. — Вот скоты! А мы-то уши развешиваем!

— Потому что вы слушаете ногами, а надо бы еще и головой. Подобных групп и песенок много. Не думайте, что их музыка так безобидна. Это пропаганда, и пропаганда жесткая, целенаправленная. Рассчитанная на безмозглых потребителей. Например, группа «Чингисхан», тоже из ФРГ. Все крутили их диски, восторгались, а они пели о том, что мы, русские, тупые животные, недочеловеки…

Он помолчал огорченно и продолжал:

— Скажи-ка, Виталий, ты слышал о таких группах, как «Аквариум», «Кино», «Мануфактура»…

— «Странные игры», — подсказал Ваня.

— Спасибо, Иван. Между прочим, это все наши, ленинградские команды.

— Да вроде слышал, — неуверенно сказал Буренков.

— Жаль, что вроде. Надо было бы поинтересоваться, раз ты увлекаешься этим направлением. «Аквариум» — новая волна. У них не только музыка, но и тексты очень интересные. А по уровню содержания и направленности песен они превосходят многие зарубежные команды.

— Ну да! — весело удивился Виталий, позабыв о недавнем конфузе. Как ванька-встанька — стукнется головой о пол и снова на ногах, беззаботно покачивается возле магнитофона. — Не может этого быть, Виктор Львович, я…

— Помолчи, — сказал ему Гера Дерябин, и Виталик так же весело умолк. — Виктор Львович, почему у нас легче достать самый крутой диск, чем попасть на фестиваль рок-групп? Эти фестивали в Ленинграде каждую весну, а я так ни разу не смог попасть.

— Слишком много желающих, — сказал комиссар сочувственно. — Не буду обещать, красавцы, но… надеюсь на одного своего приятеля… Надеюсь, что на следующий фестиваль сможем пойти всей группой. И устроим потом дискуссию, договорились, красавцы?

— Договорились! — хором рявкнули красавцы.

— А теперь вернемся к нашим баранам. Гера, я ответил на твой вопрос или есть нюансы?

За это время на небе появилась белесая стайка тучек. Они тянулись из края в край полупрозрачной вереницей, время от времени закрывая солнце. Оно висело все еще достаточно высоко, но не в центре двора, а над крышей училища, допекая все живое. Лоб и нос белокожего Вальтера стали красными. Он снял рубашку и обмотал ее вокруг головы, точно мусульманин-альбинос с рязанским носом-картошкой и веснушками. Сергей вполголоса подтрунивал над ним.

Гера отвел глаза от развеселившихся друзей.

— Есть. Скажите, Виктор Львович, вам что-нибудь будет за Димитриева и Быкова?

— А ты как думал? Будет, конечно. Прежде всего, серьезный разговор на совете руководства. И я этому рад. Ты думаешь только Димитриев и Быков недовольны тем, как поставлена у нас производственная практика? Ошибаешься. Могу заверить, что и я тоже, и многие мастера. А тебя, Гера, настоящее положение дел с практикой устраивает?

— Нет конечно, — нехотя сказал Гера.

— Очень хорошо. Если честно, то я боялся, что тебе все равно…

— Виктор Львович, а мы так и будем возить стружку? — спросил Апазов.

— Завтра я прикреплю вас с Буренковым и Суриным к наставникам на нашем заводе.

Виктор Львович встал.

— По домам, красавцы. Димитриев и Быков, я жду вас завтра к восьми ноль-ноль в училище. Гера, поскольку я задержусь, поведешь группу на завтрак. Возьми талоны…

Ребята гурьбой направились к воротам. Некоторое время они оглядывались, звали Геру, но он сидел не двигаясь и смотрел в землю.

— Проводи меня, Иван, — сказал Виктор Львович.

Когда они отошли на несколько шагов, комиссар негромко спросил:

— Ну, что скажешь? Эта группа не хуже вашей?

Ваня усмехнулся ревности, прозвучавшей помимо воли в голосе комиссара, и сказал:

— Не тот счет, мастер. Они другие. И проблемы у них другие, да и смотрят они, пожалуй, дальше нас…

Виктор Львович, не сдерживая радости, ткнул Ваню кулаком в плечо.

— Я рад, Иван. Рад, что ты наконец приехал. И рад, что сумел разглядеть их.

Он помолчал и сказал с той же долей ревности.

— Армия тебя здорово изменила. Совсем другой человек.

— В чем? — серьезно спросил Ваня.

— Трудно сразу сказать…

Виктор Львович поймал себя на том, что все время приглядывается к Ивану, пытаясь понять, что же дала ему армия из того, что не сумел дать он, мастер? Взрослость? Но это фактор времени. Пожалуй, уверенность в собственных силах. В себе. Это видно во всем: в походке, осанке, манере держаться и говорить… Именно этого качества Ивану раньше так недоставало. А может быть, оно было, но он, мастер, учитель, не сумел увидеть его в комплексующем подростке, загнанном волей отца в ПТУ?

— Виктор Львович, подождите секунду, я сейчас…

Комиссар оглянулся. Гера по-прежнему сидел на скамейке в той же позе, положив подбородок на руки, и смотрел им вслед.

— Остановись, Иван. Это серьезный человек. Сегодня ему нужно побыть одному.

— Одному плохо, мастер, — убежденно сказал Ваня.

— Не всегда. И смотря как.