После работы почти вся группа, не сговариваясь, собралась во втором дворе училища, на скамейках возле волейбольной площадки. Любимом месте для выяснения отношений у всех поколений пэтэушников. И не только для выяснения отношений. Новички знакомились здесь друг с другом, писаными и неписаными порядками в училище. Выпускники, перед тем как перейти за другую сторону забора, в красные корпуса завода, на этих скамейках прощались с училищем.

Еще недавно на этом месте лежали с незапамятных времен старые бревна. За бревнами, вдоль высокого кирпичного забора, отделяющего двор училища от территории завода, росли громадные, как слоновьи уши, лопухи, высокая злая крапива, гордый репейник, или, как называла его вахтерша Ксения Андреевна, чертополох. Осенью ребята на переменах бросали в девчонок его цепкими колючими шариками. Девчонки возмущались, но в этом возмущении было больше притворства. Девочки верили, что ребята метят именно в тех, кто им по душе. И огорчались, если за перемену к платью не прицепится ни одна колючка.

В апреле, на Ленинском субботнике, бревна вывезли на завод в модельный цех. Ребята дружно очистили двор от мусора, вскопали вдоль забора газоны, а девочки во главе с Брониславой посадили на газоны цветы. Потом откуда-то привезли целую машину скамеек без спинок. Ребята красиво установили их на том месте, где лежали бревна, и по другую сторону волейбольной площадки и выкрасили в разные цвета нитрокраской.

Двор получился образцово-показательным. Даже Никодим Ильич выразил одобрение. Когда комиссар привел его показать результат субботника, директор развел в изумлении руками и заявил: «Что и требовалось доказать». А Перов произнес по этому поводу страстную речь о пользе соревнования. Хотя никакого соревнования между группами не было. Ребята делали мужскую работу, а девочки женскую. Все работали в охотку, стараясь украсить свой двор.

В результате болельщики могли теперь болеть за свои команды с комфортом, а выяснять отношения, знакомиться и прощаться на скамейках было намного удобнее, чем на бревнах.

Во время обеденного перерыва Дерябин, как обычно, привел группу в столовую, но Брониславы на месте не оказалось. Староста радиомонтажниц, бойкая сероглазая девчонка с выщипанными бровками, передала Гере талоны на обед и сказала, что Бронислава все утро провела в училище, перед обедом прибежала, выдала талоны и снова умчалась в училище к директору «вся из себя перекрученная». Девчонка оглянулась. «Наверное, из-за тех двух, что вчера бросили работу и оскорбили Брониславу. Она пришла в цех вся из себя такая злая, такая злая, что мы даже дышать боялись, честное слово!» — доверительно сообщила она шепотом и убежала, заявив, что больше она ничего не знает, хоть пытайте…

Но и этого ребятам было достаточно. Они встревожились, хотя все еще никто ничего не мог понять. Утром они поудивлялись, что Димитриев и Быков не вышли на работу, пошутили, что такие друзья, как Серега с Валькой, и болеют вместе. Ничего в этом нет особенного.

Теперь же, узнав, что Бронислава пошла к директору, Буренков тут же начал произносить малопонятные фразы о деле государственной важности, об инспекторе техобучения, с которой сцепился Димитриев, но Дерябин обрезал его. Виталик оскорбленно замолчал и на вопросы ребят многозначительно разводил руками: дескать, я бы и рад, да староста не разрешает.

Апазов и Сурин тоже молчали, хотя и по разным причинам. Виктору было неясно, что в данном случае лучше: знать или не знать? А Тима Сурин действительно ничего не знал. По той гневной речи, которую произнесла бригадир о бездельниках и тунеядцах после ухода Сергея и Вальтера, Тима понял, что друзья попали в неприятное дело, но какое? И страдал от своего незнания, а следовательно, от невозможности помочь ребятам.

После обеда, когда группа выходила из столовой, кто-то принес известие, что видели только что комиссара возле кабинета директора…

Ребята набросились на Геру:

— Что случилось, в конце-то концов? Что с Димитриевым и Быковым? Почему комиссара, больного, вызвали к директору?

Дерябин нехотя сказал:

— Чего лишнее болтать? Комиссар сам скажет, что найдет нужным…

Вот тогда многие и решили после работы идти в училище на скамейки. Если комиссар в училище, он туда обязательно заглянет.

* * *

Выслушав одиссею ребят, Ваня рассердился:

— Ты с ума сошел, братец! С какими глазами ты уйдешь из училища? Начал драку, а теперь в кусты?

Сергей угрюмо сидел в бабушкином кресле, а Вальтер примостился на подлокотнике.

— Отступать некуда, — печально заявил Вальтер, — они могут подумать, что мы струсили.

— Скажите пожалуйста! Вам так дорого мнение Брониславы?

— Мне ее мнение до лампочки, — сказал Сергей. — Противно и все… Да и для комиссара так будет лучше.

— А вот это не худо узнать у него. И немедленно, понятно?

И Ваня отправился звонить комиссару. Трубку взяла баба Фиса.

— Нету его. Похромал в свое училище! Совсем больной, а палочку хвать, и нет его! Я уж и так и эдак, разве послушает? Ты не слыхал, что там случилось?

— Все, — сказал Сергей, когда Ваня повесил трубку, — надо ехать в училище. Пойду к директору. Пусть со мной делают, что хотят. Комиссар здесь ни при чем.

— Почему ты? Я уж не считаюсь? — спросил Вальтер.

— Я все это затеял… И тебя уговорил.

— Если бы я был против, меня бы никто не уговорил.

Сергей вылез из кресла и положил Вальтеру руку на плечо.

— Послушай, старикан, зачем идти вдвоем, если можно одному? Полный резон.

— А зачем одному, если нужно вдвоем? — в тон ему спросил Вальтер.

Ваня не выдержал и засмеялся.

— А вы киньте по морскому счету, благородные рыцари. Не нужна комиссару ваша защита. Не маленький. А вот позвонить ему вчера и рассказать обо всем вы были обязаны, если хотите, чтобы все было по совести. Хуже будет, если отец Никодим начнет ему выговаривать, а он ничего не знает.

Сергей встревожился было, но Вальтер успокоил его.

— Знает он все. Ему Герка, наверное, еще вчера сказал.

— В искаженном свете? — спросил Ваня.

— Герка не такой. Он человек стоящий, верно, Вальтер? Лишнего слова никогда не скажет. Только понимаешь, — Сергей запнулся, не зная, как точнее объяснить, — Герка… двуцветный, что ли. У него или да, или нет, а все остальное считает трепотней.

Ваня невольно вспомнил своего сержанта Вовочку Зуева. Для Вовочки тоже весь мир делился на своих и чужих, черное и белое…

— Знаешь, Серега, по большому счету это не всегда плохо. Во всяком случае, в серьезном деле такие люди гораздо лучше тех, для кого мир делится на столько цветов, что бедняга так и не может выбрать, какой цвет для него главный… От такого человека никогда не знаешь, что ждать.

— Зато от Герки мы знаем, что ждать, — сказал Вальтер и засмеялся, — он у нас — молоток!

В училище Ваню неожиданно перехватила вахтерша Ксения Андреевна. Она ахала, охала, вспоминала, каким нежным да юным Ваня приехал из Москвы. Сергей и Вальтер не стали ждать, пока Ксения Андреевна успокоится и выпустит Ваню на свободу. Все знали, что ученая вахтерша помнит всех выпускников, а к ученикам своего любимого Витеньки пылает материнской любовью. Значит, Ваня застрянет здесь надолго. Тем более что на столе перед Ксенеей Андреевной лежала кипа газет. В училище занятия кончились, ребята на практике, и ей не с кем обсудить политические новости…

Новая секретарь директора Ниночка, полненькая девица с рыжеватыми кудряшками, не жаловала пэтэушников и не разрешала им находиться в приемной директора.

— Директор занят, — сказала она, даже не взглянув на ребят.

— А комиссар у него? — спросил Сергей.

— А вот это тебе знать необязательно.

— Почему необязательно?

— Потому что потому, — отрезала Ниночка, закладывая чистые листы в машинку. — Я не обязана всем докладывать, кто у директора в кабинете. И выйдите в коридор, вы мне мешаете.

— Ну почему же? Очень, знаете, любопытно! — воркующим голосом сказал Ваня, входя в приемную.

Ниночка подняла глаза и, мило покраснев, улыбнулась ему. Ваня непринужденно сел в кресло возле стола и полусклонился к ней.

— Я бы хотел повидать Виктора Львовича…

— Он сейчас у директора…

— Там тет-а-тет?

— Нет, еще Бронислава, и знаете, по-моему, это надолго, — Ниночка доверительно понизила голос, — они так кричат…

Ваня встал:

— Благодарю вас. Я, пожалуй, пока подышу воздухом.

В коридоре он сказал, смеясь, ошеломленным ребятам.

— Вот так, старики, надо разговаривать с девушками. На высоком галантерейном уровне. Итак, там сама Бронислава. Если она не изменилась за мое отсутствие — дела швах…

— Как же, изменилась… — мрачно сказал Сергей, — пошли на скамейки, комиссар обязательно туда заглянет.

Во дворе и возле волейбольной площадки не было ни души. Желтое трехэтажное здание учебных мастерских показалось Ване намного меньше, чем виделось памятью. Словно за эти два года оно усохло, то ли от жары, то ли от тоски по знаменитой двадцать пятой группе…

Солнце висело над центром двора, точно решило не двигаться с места, пока не выжарит напрочь цветы, траву, волейбольную рваную сетку, красочные скамейки.

— Н-да-а, — сказал Ваня, вытирая платком шею, — в Сахаре, кубыть, прохладнее…

Он перепрыгнул через узкий газон с пожухлыми цветами и сел на землю в полоску тени от забора. Сергей и Вальтер сели рядом. Земля была горячей и пыльной, от каменного забора тянуло, как от раскаленной духовки, но здесь хоть не пекло голову.

Сергей понуро молчал, покусывая сухую травинку. Все шло не так, как он вчера представлял себе развитие событий. Он надеялся, что сегодня их с Валькой вызовут к директору, и всю ночь обдумывал слова, которыми сумеет все объяснить Никодиму Ильичу. Много говорить он не собирался. Как сказал однажды комиссар: кому нечего сказать, тот говорит много. Поэтому он решил быть предельно кратким. Он скажет: «Никодим Ильич, по инерции нельзя подниматься к вершинам. По инерции можно только катиться вниз. Или некоторое время двигаться по прямой, но тогда вступит в силу закон погашения движения и мы остановимся». Сергей был уверен, что уж кто-кто, а отец Никодим сразу все поймет. Но… их никуда не вызвали. Значит, Герка вчера был прав, когда заявил, что их мнение никого не интересует… И Ваня сегодня то же сказал. Ладно, пусть они все правы, пусть директор слушает свою Брониславу да хоть эту рыбу из техотдела… Сейчас главное — комиссар. А там… страна велика, специальностей много.

Сергей вздохнул и вытянул занемевшую ногу.

— Мысли одолели? — спросил Ваня. — Выше голову, старик. Побеждают только веселые люди.

— Можно сейчас смеяться или немного погодя, когда комиссар придет? — спросил Вальтер.

Ваня не обратил внимания на вызов в голосе Вальтера. Он понимал, что парни на взводе.

— Все зависит от качества юмора, старик, — дружелюбно сказал он, — одни предпочитают смеяться над собой, другие обожают смеяться над ближними…

— А ты? — спросил Вальтер.

— Я всю жизнь смеюсь исключительно над собой, старик. И поэтому не приходил в отчаяние от поражений и не гордился победами. Чувство юмора, гражданин Скотт, как спасательный жилет, держит человека на плаву.

Сергей выплюнул травинку и повернулся к нему. Предложенная Ваней тема была интересна сама по себе, и, кроме того, он был рад хоть ненадолго переключить мозги. Он душевно устал за эти два дня…

— Ты серьезно считаешь, что человека с чувством юмора нельзя сбить с ног? — спросил Сергей.

— Считаю, — уверенно сказал Ваня, — поэтому я спокоен за комиссара.

Вальтер ухмыльнулся.

— Вон идет человек с большим чувством юмора, — сказал он, — сейчас обхохочемся.

От арочных ворот к ним шел Гера Дерябин с ребятами.

— А ты его не любишь, — сказал Ваня, — за что?

— Я же сказал: за чувство юмора.

Вальтер встал и отряхнул брюки от пыли. Сергей тоже поднялся. Сидя, ему пришлось бы смотреть на Геру снизу вверх. После вчерашнего это было бы унизительно.

Сергей сразу увидел, что Гера зол как черт и еле сдерживается, чтобы не броситься на него с кулаками. Но ребята еще ничего не знали и, увидев друзей, заулыбались. Кто-то крикнул:

— Привет прогульщикам! А мы думали, вы заболели!

— Серега, ты же никогда не был сачком!

Буренков вырвался вперед и подбежал к Сергею:

— Серега, я никому, веришь? Молчал как зонтик!

Гера отодвинул Виталика и встал напротив Сергея, глаза в глаза.

— Добились своего? — тяжело спросил он.

— Чего — своего? — переспросил Вальтер, опередив Сергея.

Ребята удивленно примолкли. Они сгрудились вокруг Геры и смотрели на Сергея и Вальтера. Одни с удивлением, другие сочувственно — угроза в голосе старосты была нешуточная… Только Апазов сел на скамейку, вкусно потянулся, затем снял рубашку и подставил белую спину солнцу.

Краем глаза Сергей заметил, как Тима Сурин, бледный от волнения, бочком, бочком придвинулся к нему, и теперь было трудно понять, с кем он. Но вот Тима повернулся лицом к Дерябину, и Сергей почувствовал, что на сердце у него стало теплее.

— Директор вызвал комиссара на ковер, понял? Больного. А все из-за вас, — сказал Дерябин.

Кто-то тихо присвистнул. Улыбки исчезли. Несколько секунд над головами ребят висела недобрая тишина. И в этой тишине неожиданно для всех из тени под забором раздался ленивый голос Вани:

— Надеюсь, он там еще цел? Или слышен хруст костей?

Гера оглянулся на голос и спросил Сергея с плохо скрытым презрением:

— Кого это вы приволокли?

Ваня поднялся, отряхнул брюки и, подойдя, непринужденно поклонился.

— Позвольте представиться: Иван Белосельский. Друг Сергея и ученик комиссара.

Фамилию Белосельского Гера много раз слышал от комиссара. Знал, что они переписываются и комиссар ждет его из армии. Но он не знал, что Иван друг Сергея. Это удивило его и насторожило. Он был теперь уверен, что Сергей намеренно притащил сюда Ивана, от страха перед расплатой.

— Друг или не друг — мне без разницы, — хмуро сказал он. — Я Димитриева и Быкова еще вчера предупреждал — подставите под удар комиссара, пеняйте на себя.

— А что ты нам сделаешь? — спросил Сергей.

— В обед без компота оставит, — сказал Вальтер.

Ребята засмеялись. Гера в ярости рванулся к нему. Ваня мгновенно оказался между ними. Обеими руками он уперся в грудь Геры, сдерживая натиск.

— Брэк! — крикнул Ваня. — Мозги расплавились?

Гера ударил Ваню по руке.

— Ты что лезешь?! Иди отсюда, понял?!

— И в самом деле, — зашумели парни, — сами разберемся! Это наши дела!

Они еще сами не решили, чью сторону держать, но были активно против вмешательства чужого взрослого парня, хоть и ученика комиссара.

— Гере легко, у него первый разряд по боксу, — робко сказал Тима Сурин и оглянулся на Сергея.

Виталик Буренков тут же влез, стараясь перекричать всех.

— У Вальтера тоже кулаки будь здоров!

— Прекратить галдеж! — рявкнул Ваня. — В этом училище все дела мои! И запомните, на этом месте мы всегда разбирались по совести, а не кулаками. Всем понятно?

— А подставлять комиссара из-за своих капризов — это по совести? — со злостью спросил Гера.

— Почему капризов? — закричал Сергей. — Ты даже разобраться не захотел, а теперь говоришь!

— И не собираюсь! Подумаешь, барин какой… Стружку ему возить неохота! Другие не хуже тебя, да только не выпендриваются! Не считают себя умнее других!

Ваня насмешливо улыбнулся:

— Аргумент весомый.

Буренков сделал наивные глаза:

— А чего выставляться? Нам-то что?

— Верно, — поддержали его ребята. — На то начальство есть! Серега, теперь на всю группу из-за вас с Валькой будут бочки катить! Бронислава докладную настрочила!

— Слыхал? — спросил Гера, глядя на Ваню в упор.

— Слыхал, — сказал Ваня. — Никто ничего не знает, но зато у всех есть свое мнение! А ты, староста, даже разобраться, что к чему, не пожелал… Да если бы такие, как ты, во главе человечества стояли, люди до сих пор бы камнями гвозди забивали. Ты бы того чудака, что молоток выдумал, в болото загнал, чтоб не выпендривался!

— Знаешь, Герка, я ведь хотел тебе все рассказать, когда ты к нам пришел, — с обидой сказал Сергей, — да ты и слушать не захотел. Почему? Разве мы с Валькой только о себе думали? Мы за всех… Ведь государство такие деньги тратит, чтобы потом работать умели. Спроси у ребят, многому они научились, пока вместо практики стружку возили?

— Это верно, — подал голос Апазов. Ребята удивленно повернулись к нему. Они и забыли, что Виктор тоже пришел. — Многие рабочие говорят, что после ПТУ им чуть ли не заново учиться пришлось… Поэтому пэтэушников и не хотят в бригады брать.

— Ты чего несешь?! — снова разозлился Гера. — При чем здесь ПТУ? Может, скажешь, что у нас плохой мастер?!

— Да не в ПТУ здесь дело! — вне себя закричал Сергей. — Ты как глухой! В заводе все дело! Это они должны настоящую практику организовывать! А они не хотят, они, как ты, живут одним днем! Вот мы и хотим их заставить! Понял наконец?!

— Слышал? — спросил Ваня у Геры. — Человек принципиально ставит вопрос, а ты на него с кулаками… Нельзя тебе быть старостой, Гера. Ты, к сожалению, фанат. Человек одной идеи. Для тебя главное, чтобы комиссара не обидели… А может, комиссар на все это иначе смотрит?

— Откуда ты знаешь?

— Ниоткуда. Просто я своего учителя хорошо знаю. Комиссар никогда не боялся выговоров. Но он больше всего боится выпустить вас равнодушными людьми. Как вот этот товарищ, — Ваня кивнул на Буренкова.

— А что я? Я ничего, — заволновался Виталик. — Мне что приказано, то я и делаю.

Ваня улыбнулся ему.

— И продолжай, милый, в том же духе. А думать за тебя другие будут… Вот что комиссар больше всего не терпит — нравственных иждивенцев. И таких, как ты, — Ваня повернулся к Гере, — фанатиков.

— Да что ты ко мне привязался?! — взорвался Гера. — Еще скажи, что в разведку со мной не пойдешь!

Ваня перестал улыбаться. Оглядел растерянно-притихших ребят. И сказал:

— Вот в разведку я бы с тобой пошел. Там не надо выбирать, где свои, а где чужие. Там все ясно. Там, где все ясно, ты, Гера, силен. Но в ситуации, где нет врагов, где все свои, неизбежно возникают и третьи, и четвертые, и шестые… и все это множество хочет добра, но способы-то разные. В этой ситуации, Гера, ты просто опасен…

— Это еще почему? — воскликнул уязвленный Гера.

— Потому что выберешь самый короткий, силовой способ всеобщего благоденствия. Чтобы все без исключения были счастливы по твоему образцу.

— Ребята! — вдруг испуганно воскликнул Тима Сурин. — Комиссар!