Сергей и Вальтер ждали Ивана на кухне. Настроение у обоих было подавленным. За два года учебы они еще ни разу не прогуляли занятий. Да и вообще в их группе с прогулами покончили еще на первом году. И не потому, что все парни были такими сознательными, а из уважения к комиссару. Да и Гера зорко следил за дисциплиной.

Вальтер сидел на подоконнике, смотрел в небо и молчал, а Сергей сосредоточенно заваривал чай. В семье Димитриевых приход людей в дом по любому поводу всегда обставлялся «чайной церемонией». В доме могло не быть еды, но чай и вкусные вещи к чаю были всегда.

Обычно Мария Павловна никому не доверяла заварку чая, но сегодня она вынуждена была уйти по своим ветеранским делам — кого-то из иногородних однополчан нужно срочно госпитализировать и для этого задействовать бывшего начальника медсанбата, ныне известного профессора.

Славка однажды возмутился. Единственный в семье он позволял себе выговаривать бабушке:

— Ты для всех как «скорая помощь». Пенсию недоплатили Ивану Петровичу — Марина Павловна бегает по инстанциям. Квартиру не дают Петру Иванычу — опять же она. В коммунальной квартире склочницы укорачивают век Сидору Сидоровичу, снова не кто-нибудь, а Марина Павловна несется на своих больных ногах в милицию… Тебе что, больше всех надо?

Бабушка надвинула очки на глаза и выпрямилась, сунув руки в карман кофты.

— Больше всех. А что?

— Ничего. Ты не самая молодая и не самая здоровая. Почему ты не думаешь о нас, о себе, наконец? Объясни.

— Если ты сам этого не понимаешь, то и объяснять бесполезно, — сухо сказала она и отвернулась.

А Сергей долго не мог простить брату этот разговор. Даже не разговор, а то разочарование и печаль, которые надолго испортили бабушке настроение. Поэтому Сергей был рад, что бабушка ушла, хватит с нее и вчерашнего явления Терки… Хотя Ваню она уважала и обрадовалась, что он наконец вернулся.

— Передай ему, что я очень хочу его видеть, — сказала она, уходя. — Надеюсь, что я долго не задержусь. Наш капитан — воспитанный человек и ценит время других.

Сергей невольно улыбнулся. Человек давно уже профессор, кажется даже член-корр, а для однополчан он по-прежнему тот самый бравый капитан, который штопал их боевые раны на фронте.

Ваня пришел через час после звонка.

— Прости, Серега, что не сразу, — сказал он, едва переступив порог. — Я приехал не один, с друзьями. Надо было объяснить им, как проехать на Дворцовую, посадить на транспорт… Послушайте, дети мои, вы что, одними дрожжами все это время питались?

— Почему дрожжами? — не понял Сергей.

— Вымахали оба под потолок! Ну, ты-то еще в божеских пределах, а Вальтер… Комиссара перерос?

Вальтер польщенно улыбнулся:

— Немного не хватает. Самую чуточку…

— Не горюй, все у тебя впереди. Серега, ты долго нас в коридоре будешь держать?

— Пошли на кухню, я там чай заварил.

Они прошли на кухню. Сергей ставил на стол чашки, блюдо с пирожками, варенье и все время разглядывал Ивана, заново привыкая к нему.

— Я очень изменился? — спросил Ваня, заметив изучающие взгляды Сергея.

— Очень… Ты стал какой-то жесткий.

Ваня удивленно улыбнулся:

— А раньше я был мягким?

Сергей подумал, что с тем Ваней было проще, между ними словно бы и не было возрастной дистанции, а теперь она появилась. Сергей почувствовал ее уже в разговоре по телефону.

— Я не то хотел сказать. В общем, когда ты только уехал, комиссар сказал: «Иван ушел в армию мальчишкой, а вернется мужчиной». Так оно и получилось. Я теперь сам вижу.

— Я рад, если так. — Ване было приятно, и он не скрывал этого. — Ладно, братцы, выкладывайте все в деталях и без купюр.

Он сел поудобней, подпер подбородок кулаком и не изменил позы, пока Сергей с Вальтером, перебивая и дополняя друг друга, рассказывали, начиная с уборки стружки в первый же день практики и кончая Теркиным ультиматумом.

— Понятно, — сказал Ваня, когда ребята замолчали, взволнованные собственным рассказом. — Примерно так я и представлял себе ситуацию.

— Откуда ты мог знать? — недоверчиво спросил Сергей.

— Вычислил. Не в деталях, конечно, но тенденцию уловил точно. Вы бескорыстны и не способны на подлость — это, как говорят, дано. Следовательно, снова борьба за всеобщую справедливость или война с каким-нибудь отдельно взятым подлецом. Кстати сказать, в свое время мы тоже возмущались, когда вместо практики нас посылали круглое катать, а плоское таскать. Но бунта, между прочим, не устраивали.

— У вас тоже так было? — поразился Сергей, пропуская мимо ушей слова о бунте, хотя ирония в Ванином голосе неприятно кольнула его. Не это сейчас было для него главным. — А комиссар? Неужели он молчал?

Ваня положил недоеденный пирожок в блюдце и отодвинул его. На месте блюдца остался мокрый след. Он оглянулся, поискал глазами тряпку, встал и аккуратно вытер стол. Все это время ребята молча смотрели на Ваню и ждали.

— Не молчал, — наконец сказал он, снова усаживаясь за стол. — Не молчал. Ходил по начальству, убеждал, доказывал… В общем, боролся, как мог. И не он один.

— Ну и что? — спросил Вальтер.

— Как видишь… Вы и сегодня вместо практики пакуете шашлычницы. Только и всего.

Сергей не выдержал, вскочил. То, что говорил Ваня, не укладывалось в голове. Если даже они с Вальтером понимают, что так быть не должно? Неужели другие, ответственные, не видят, не понимают?

— Но почему? Почему?

— Откуда я знаю? — с досадой сказал Ваня. — Думаю, потому, что заводу это не нужно. Они заказывают музыку, они ее и танцуют. Как хотят, так и воротят. Кто станет с ними ссорится, если вся жизнь училища зависит от завода?

— Граждане пассажиры, занимайте места согласно купленным билетам, — подражая монотонному голосу проводника, объявил Вальтер.

Сергей взглянул на него со злостью. Нашел время дурака валять!

— Да что этот завод — частная лавочка, что ли? Я так не согласен, и все!

— А кто тебя спрашивать будет?

На Сергея этот вопрос подействовал, как красная тряпка на быка. Да что они все — сговорились? И инспекторша, и бригадир с Брониславой кричали: «Да кто ты такой?…» А Дерябин так прямо сказал: «Твое мнение никого не интересует». Почему? Выходит, все умные, всем на все плевать, только они с Валькой дураки, чего-то там суетятся? Ну уж нет, не дождутся…

Зазвонил телефон. Отшвырнув табуретку с дороги, Сергей ринулся в коридор. Вдруг что-нибудь с бабушкой? Когда Марина Павловна уходила из дому, Сергей пугался каждого телефонного звонка. Так уже было однажды, когда она поехала проведать однополчанина и вместо Гражданки попала в больницу со сломанной ногой…

Но в телефоне зазвучал голос Брониславы Борисовны. Внешне спокойный, с еле заметными торжествующе-язвительными нотками, словно поймала она наконец Сергея с поличным, и теперь все увидят и оценят ее прозорливость.

— Димитриев? Надеюсь, ты здоров?

— Да.

— И Быков не при смерти?

— Нет. А что?

— Я все-таки надеялась, что вы прогуляли по уважительной причине.

— Можете не беспокоиться, по уважительной.

— В таком случае, немедленно приезжайте в училище к старшему мастеру. И смотрите, без ваших фокусов! Ты меня понял?

— Не понял насчет фокусов. Может, перечислите?

— Димитриев, не притворяйся идиотом!

— Разве мне для этого нужно притворяться?

Бронислава повесила трубку. Та-ак… Начинается. И гадать не надо, что в училище она сделала все, чтобы раздуть пожар, создать общественное мнение. Ладно, как говорит бабушка: «Полез в драку, будь готов, что тебе могут дать сдачи, и не хнычь». Бронислава права, они с Валькой все же круглые идиоты, даже не пяти- шестикантропы! Вялые лопухи! Надо было с утра ехать в училище к Никодиму Ильичу, опередить Брониславу.

Он вошел в кухню и сказал со злостью:

— Валька, собирайся. Нас вызывает на ковер сам товарищ Перов.

Вальтер собрал со стола чашки, сполоснул их и объявил:

— Я готов.

Ваня с интересом взглянул на него.

— Ты так спокоен… Неужели совсем не боишься?

Вальтер пожал плечами.

— Зачем заранее дергаться? Сначала послушаем, что они скажут.

— Премию нам вручат за рационализацию, — сказал Сергей. — Ладно, двинули. Там действительно видно будет.

Ваня поднялся.

— Ладно, братцы, ни пуха вам, ни пера. Как только вернетесь, сразу звоните. Я буду дома.

Техничка Ксения Андреевна, темнолицая, носатая, со снежно-белыми короткими волосами, напевая, мыла громадной шваброй цементный пол в вестибюле. Увидев ребят, она прислонила швабру к барьеру, сняла косынку и круглой гребенкой подобрала со лба растрепавшиеся волосы.

— Слыхали? Комиссар-то наш ногу повредил, — сообщила она, снова берясь за швабру. — Лежит, бедный, и встать не может. А вы что делаете? Неужто не стыдно? На весь завод опозорились, комиссара подвели… Не ожидала я этого от вас, такие культурные мальчики! Ладно, идите ужо, сам Борис Егорович вас дожидается…

«Ну вот, общественное мнение уже гремит по всем этажам, — подумал Сергей. — А кто виноват? Сам. Не надо было Брониславе фору давать».

— Ксения Андреевна, а директор в училище?

— Нету, нету его, Сереженька. И не заходил. Со вчерашнего дня на семинаре директоров. Но сегодня обещал быть после обеда. Хотите к нему пойти? И правильно. Покайтесь, глядишь, и простит… А с Долдоном не спорьте… Себе хуже сделаете.

Ксения Андреевна работала в училище с незапамятных времен, неизменно была в курсе всех событий и по каждому событию имела собственное мнение, не всегда согласующееся с общепринятым. Она никогда не злилась на пэтэушников, что бы они ни натворили, знала почти всех в лицо, а учеников своего любимца комиссара даже по именам и фамилиям.

Сергей расстроился. Еще по дороге в училище они решили, пусть и поздно, если что — сразу к директору. Им и в голову не пришло, что его могло не оказаться в училище. И еще не известно, будет ли после обеда…

Они медленно поднялись на второй этаж по широкой деревянной лестнице с резными дубовыми перилами. Больше всего им не хотелось встречаться со знакомыми ребятами, что-то объяснять, доказывать. Но в училище, к счастью, никого не было. Правда, кое-где мелькали первокурсники, но эти были не в счет.

Из кабинета Перова слышались голоса. Наедине со старшим мастером еще можно было иногда договориться, но на людях Борис Егорович все время помнил, что он начальник, и никому не позволял забывать об этом.

Сергей приоткрыл дверь. Перов сидел за своим столом боком и постукивал пальцами по стеклу. Синий халат едва сходился на животе. Темные редкие волосы были тщательно зачесаны с макушки на лысину впереди. А Бронислава стояла возле окна и в чем-то настойчиво убеждала старшего мастера. На лице ее лежала печать оскорбленного достоинства.

— Разрешите? — спросил Сергей.

— A-а, явились голубчики! — воскликнул Перов и вместе со стулом отодвинулся от стола, точно заранее обеспечивая себе свободу действий. — Хорошо же вы проявили себя на производстве! Позор! И это тогда, когда ваш мастер болен, а Бронислава Борисовна вынуждена тащить на себе две группы! Вы думаете, у нее со своей группой мало забот? А? Отвечайте!

— Мы хотели… — начал было Вальтер, но Перов перебил его.

— То, что вы хотели, нам давным-давно известно! Вы хотели, устроив скандал, сбежать с работы.

— Это неправда! — возмутился Сергей. — Мы…

— Что? — спросил Перов. — Ты хочешь сказать, что я говорю неправду?

— Чему вы удивляетесь, Борис Егорович? — сказала Бронислава. — Шалевич их совершенно распустил! Посмотрите на них, они же считают себя равными… Оскорбляют старших, с работы сбегают.

— Да при чем здесь Виктор Львович? — возмутился Вальтер. — Он же ничего не знает!

— И очень плохо, — назидательно сказал Перов. — Очень! И тем не менее ваш мастер всегда несет за вас ответственность. Я только не понимаю, на что вы надеялись? Что о вашем безобразном, безответственном поступке никто не узнает? Погуляете на свободе, пока мастер болен, а потом как ни в чем не бывало явитесь? Ошибаетесь, голуби мои, глубоко ошибаетесь!

Сергей хотел сказать, что они-то как раз надеялись на открытый деловой разговор, но Вальтер предупредительно дернул его сзади за рубашку: дескать, молчи, здесь ничего не докажешь. Даже первокурсники знали, когда Перов заводится, то слышит только себя или то, что хочет слышать…

— Придется принимать к вам строжайшие меры, — продолжал Перов, — я не допущу, чтобы в нашем училище процветали подобные настроения. Не допущу! Прогульщикам и хулиганам нет места среди нас. Государство затрачивает на ваше обучение колоссальные средства…

— И напрасно! — не удержался Сергей.

— Что? — не понял Перов. — А ну-ка повтори, что ты хотел сказать?!

— Почему — хотел? Я сказал: напрасно затрачивает. Чему мы за практику научились? Шашлычницы паковать? Так этому за двадцать минут научиться можно.

— Нет, вы только послушайте их! — воскликнула Бронислава. — Молоко на губах не обсохло, а туда же, в критику лезут!

Перов медленно поднялся и уперся растопыренными пальцами в стол.

— Кто ты такой?! — низким от гнева голосом вопросил он. — Кто дал тебе право судить о том, что тебя не касается?! Мальчишка! Щенок! Я тебя научу уважать старших! Немедленно пишите объяснительные. Сейчас же! Я поставлю вопрос о вашем поведении на педагогическом совете! Я потребую очистить от вас стены нашего училища!

— И я другого выхода не вижу, — подхватила Бронислава. — Хирургические меры, чтобы другим неповадно было. Ну что вы стоите? Идите и пишите объяснительные.

Сергей тупо смотрел на торжествующую Брониславу, на властного Перова и в душе его уже не было ни обиды, ни злости, ни желания что-либо доказывать… Да пропади оно все пропадом. Что ему, действительно, больше всех надо?

— Никакой объяснительной я писать не буду, — сказал он. — Можете выгонять. Мне все равно. Я и сам после этого у вас не останусь. Пошли, Валька…

И Сергей вышел в коридор. Вальтер понуро двинулся за ним.

— Димитриев и ты… Как тебя? Быков! Вернитесь! — крикнул Перов. — Не усугубляйте свое положение окончательно!

— Пусть идут, — услышал Сергей голос Брониславы, — но если Шалевичу и на этот раз сойдет с рук, я…

Дальше Сергей слушать не стал. Он прошел через зал и у выхода на деревянную лестницу, ведущую в вестибюль, невольно оглянулся.

Зал, пронизанный солнечным светом, с натертым до блеска паркетным полом и двойным рядом квадратных колонн, выглядел празднично. Торжественно белел ряд высоких дверей со строгими темными табличками: «Кабинет математики», «Кабинет истории», «Кабинет английского языка», «Кабинет спецтехнологии»… А по левую руку шли узкие высокие окна с легкими розоватыми шторами и пышными цветами в красивых деревянных кадках на подоконниках. Простенки завешаны диаграммами, графиками, цветными плакатами с изображением разных станков; фотомонтажами, освещающими учебный процесс, турпоходы и спортивные успехи…

Сергею вдруг до слез стало обидно расставаться с училищем, с этим залом. Ведь это сюда они с Валькой — два смертельно обиженных шестиклассника пять лет назад прибежали за помощью к Славке… Вот он, все еще стоит на высокой тумбе макет Останкинской башни, из-за которого на них накинулся Семенюк, а веселый насмешник Дорда защитил их… А вон там, на доске Комсомольского патруля, висела «Молния» с портретом Славки, и они с Валькой пририсовали ему усы и бороду за то, что Славка отказал им в помощи. Здесь, в этом зале, они впервые увидели комиссара. Вернее, это он увидел, как они портят фотографию, и рассердился. Как он тогда спросил?

«По призванию работаете или чужая слава дышать не дает?»

Что ему стоило тогда вышвырнуть их пинком из училища без всяких разговоров? А он стал расспрашивать и всю группу не поленился собрать, чтобы пристыдить Славку… Чтобы защитить двух школьников, которые к нему и отношения-то не имели. А Перов и Бронислава даже не захотели узнать причину… А может, знают и такое положение вещей их устраивает? И теперь из-за них придется уходить из училища…

— Валька, что делать? — спросил Сергей.

Вальтер смотрел на макет и молчал. Такое правило было у него в семье: если у тебя плохое настроение — перемолчи. Иначе в их большой семье давно бы все перессорились. Мало ли что можно ляпнуть сгоряча? Сколько потом ни жалей об этом — сказанное не вернешь.

Глядя на удрученное лицо Вальтера, Сергей подумал, что ведь и он сгоряча ляпнул в кабинете Перова, что сам уйдет… Или нет? А может, так и лучше. А то начнутся разборки, и эта парочка сделает все, чтобы покрепче насолить комиссару. Конечно, лучше самим, уже успокаиваясь, подумал он, честнее будет.