В основе этой эволюции лежала древняя классическая и иудеохристианская традиция превозносить откровенное высказывание правды. Как в Ветхом, так и в Новом Завете ясно говорилось, что Господь порой вещает через пророков, мучеников и святых, которые, в свою очередь, могли общаться с Ним напрямую. Смелые высказывания таких людей, невзирая на обстоятельства, считались признаком добродетели и божественного вдохновения. С первых дней существования Церкви христиане всех сословий ориентировались на эту модель, когда намеревались донести потенциально нежелательные послания до власть имущих. В Шотландии XVI в. некоторые местные приходы даже выделяли два раза в год особое время, когда «каждому предоставлялось слово» для открытой критики приходских старейшин во избежание тайного распространения «клеветы и наговоров».

Древние религиозные понятия пророчества, обличения и порицания переплетались со светской идеей свободы слова как признака независимости, возникшей в Афинах в V в. до н. э. Согласно этой концепции, свободный гражданин или добродетельный философ имел право высказывать мнение по вопросам, имеющим общественное значение. Подобные формы правдивого высказывания по религиозным или гражданским вопросам (по-гречески обозначаемые как parrhesia, а по-латыни – licentia или libertas) превратились в привычные средневековые и ренессансные жанры риторики. Однако это представление о свободе слова существенно отличалось от современного и относилось в основном к вопросу о том, как лучше советовать вышестоящим. В 1523 г. именно этот гуманистический идеал откровенного совета побудил Томаса Мора, спикера палаты общин в Англии, попросить короля о «милостивом дозволении» каждому члену парламента «свободно… и смело… высказывать свое мнение», не опасаясь «грозного недовольства». Так зародилась парламентская свобода слова и прений. До самого конца XVII в. эта свобода воспринималась как особая временная привилегия, предоставленная избранным советникам для откровенного обсуждения за закрытыми дверями, чтобы предложить монарху честный совет. Правда, такой подход порождал споры о точных границах откровенного совета и периодические жалобы на цензуру, особенно когда нежелательные предупреждения произносились публично или попадали в печать. Но общее понимание свободы слова оставалось частью рассуждений об истине и заблуждении, иерархии, долге, почтении и благопристойности, которые были далеки от современного представления об универсальных правах личности.

Однако после Реформации некоторые ревностные христиане по-новому взглянули на свободу выражения религиозных идей. Началось с того, что протестантские реформаторы осудили эдикты католической церкви против еретических книг и прочие попытки заставить их замолчать как стремление подавить «истину Божью», угрожавшую «явному идолопоклонству и очевидной мерзости» папистов. При этом большинство протестантских групп сами насаждали единообразие во избежание распространения заблуждений: например, в 1554 г. Жан Кальвин инициировал казнь своего соперника-реформатора Мигеля Сервета за публикацию еретических идей. Однако отчасти в ответ на подобные эпизоды некоторые реформатские мыслители начали более радикально критиковать религиозную цензуру. «Убийство человека – это не защита учения, а просто убийство», – утверждал влиятельный писатель Себастьян Кастеллио, спасавшийся от католической инквизиции и от нетерпимости кальвинистской Женевы. По его словам, правильными реакциями на инакомыслие должны быть убеждение и дискуссия. Известный немецкий мистик Себастьян Франк пошел дальше, утверждая, что в конечном счете только Бог может судить, чем отличаются истинные и ложные религиозные верования. Люди не способны говорить об этом с такой же уверенностью и должны оставить друг друга в покое.

В условиях религиозной раздробленности некоторые государства XVI в. тоже экспериментировали с терпимостью. Для обеспечения мира, экономического процветания и политической стабильности одни допускали свободу совести, другие разрешали публичные отправления религиозных обрядов крупным меньшинствам. В Трансильвании четырем крупнейшим конфессиям (католической, лютеранской, кальвинистской и унитарианской) предоставили равную свободу, исходя из принципа, что «вера есть дар Божий» и не может быть навязана. В многонациональном Польско-Литовском государстве Варшавская конфедерация 1573 г., составленная вскоре после ужасающей Варфоломеевской резни протестантов во Франции, предписывала мир и сотрудничество между конфессиональными группами, учитывая «великое несогласие в делах христианской религии в нашей стране, и для предотвращения волнений по этой причине среди народа, которые мы явственно наблюдаем в других государствах».

Эти преобразования диктовались скорее практической целесообразностью, нежели принципами. Однако в новообразованной Голландской республике, экспериментировавшей с практической веротерпимостью после протестантского восстания против испанского католического владычества, гуманист-эрудит Дирк Волкертсзон Корнхерт в 1582 г. зашел настолько далеко, что предложил полную свободу «написания, издания, продажи, хранения и чтения трактатов и книг» на религиозные темы. «Свобода, – писал он, – всегда заключалась в том, что человеку позволялось высказывать свое мнение», а истина не зависит от статуса или авторитета. Ложь и заблуждения, безусловно, следует опровергать, но это необходимо делать не силой, а только путем противопоставления «устно или письменно… божественной и всемогущей истины». Репрессии и цензура, напротив, хотя и могут «временно подавить ложь и ересь», в конечном счете оказываются «не просто бесполезными, а вредными», поскольку лишь делают запретные идеи более привлекательными и действенными, подрывая доверие к власти.

В утверждениях Кастеллио и Корнхерта прослеживались две новаторские идеи о природе совести и человеческой сущности, которые часто фигурировали в протестантских теологических дискуссиях с конца XVI в. И та и другая способствовали более четкому обоснованию духовной свободы выражения. Первая заключалась в том, что внутренние убеждения человека невозможно изменить силой – только путем увещевания. Вторая же постулировала способность и даже необходимость для каждого находить путь к религиозной истине самостоятельно, причем различными способами. Сегодня такие взгляды кажутся бесспорными. Однако до 1700 г. они прямо противоречили традиционному христианскому учению, веками подчеркивавшему слабость человеческого разума и совести, необходимость руководящего начала в виде Священного Писания, законов или наставников, а также опасность религиозных разногласий.

В середине XVII в. появился важный практический стимул, переместивший центр дискуссии в англоязычный мир. В 1641 г., во время гражданских войн, в Англии развалилась система государственного контроля печати, которая прежде разрешала работать лишь ограниченному числу типографий и требовала предварительного одобрения всех спорных текстов. В хаосе военного времени возникло множество религиозных сект, а лондонские печатные станки породили настоящее цунами публичных религиозных дискуссий. Эта небывалая свобода и неоднократные попытки обуздать ее создали новую связь между свободой выражения мнений и свободой совести. Впрочем, их никогда не смешивали: целью свободы совести было не разнообразие мнений, а истина. Как объяснял пуританин, член парламента Фрэнсис Раус: «Я выступаю не за многообразие мнений – мне известно, что истина одна. Но истину нелегко постичь без такой свободы». Надежда была на то, что при «свободном распространении истины и возможности пробовать все» ложные представления развеются, заблудшие братья встанут на путь истинный, а христиане объединятся. Мы знаем, что «есть только одна истина», соглашался блестящий пуританский политик сэр Генри Вейн – младший, «и лучше всего она проявляется в честных и открытых дебатах». Несмотря на свою порочную природу, люди «не могут не увидеть благо и свет, когда они появляются, и не убедиться в их истинности».

По мнению этих мыслителей, Евангелие допускало лишь «мягкое увещевание и дружеское наставление» в борьбе с религиозными заблуждениями. Подчеркивая первостепенное значение внутреннего света как духовного проводника, они утверждали, что никого нельзя наказывать за искреннее следование совести, даже если это приводит к заблуждению. Вейн настаивал: искренние идолопоклонники менее греховны, чем конформисты, поскольку наделены подлинным духом поиска. Схожих взглядов придерживался и влиятельный лондонский купец и полемист Генри Робинсон. Каждый имеет полное право «проповедовать или публиковать ошибочные доктрины, которые искренне считает верными», а в любом религиозном споре все стороны заслуживают равной «свободы слова, письма, печати и всего прочего». Несомненно, признавал Робинсон, такая свобода привнесет в общество великое смятение из-за расхождения религиозных идей, но это лучше лицемерного принуждения людей к внешнему соответствию тому, во что они на самом деле не верят. К тому же, размышлял он в 1643 г., опираясь на собственный опыт жизни за границей среди католиков, иудеев и мусульман, как можно склонить кого-то изменить свои убеждения и признать ошибку, если не в свободном обмене идеями?

Робинсон был дружен со многими другими защитниками свободы выражения религиозных идей середины века, включая Роджера Уильямса, Уильяма Уолвина и Джона Мильтона. В то время Мильтон, эрудированный поэт и школьный наставник 30 с небольшим лет, заключил неудачный и недолговечный брак с едва знакомой ему девушкой Мэри Пауэлл. После нескольких недель совместной жизни она вернулась в родительский дом. Мильтон, будучи истинным ученым, отреагировал на эту личную драму публикацией серии богословских трактатов о том, почему мужу должно быть позволено развестись с женой при распаде брака (поскольку вина всегда лежит на ней). Когда эти сочинения осудили в парламенте как примеры опасных, недопустимых религиозных размышлений, его гнев обратился против всей системы контроля текста перед публикацией.

Критика Мильтоном религиозной цензуры в 1644 г. в памфлете под названием «Ареопагитика» стала первым подробным рассмотрением этого вопроса на английском языке. Обращаясь к парламенту в духе парресии, то есть свободного изложения мыслей, автор памфлета развивал идею о том, что получение разрешения на публикацию является папистским изобретением, нацеленным на удержание людей во тьме невежества. Подобно предшественникам, Мильтон утверждал, что такие ограничения вредны и излишни, поскольку в открытой дискуссии истина всегда торжествует: «Пусть истина схватится с ложью; кто видел, чтобы истина потерпела поражение в свободном и открытом поединке?» Но на этом он не остановился и предположил, что практически все виды знаний, а не только религиозные сочинения духовно благотворны, а потому полезно распространение даже ошибочных и безнравственных идей. Причина в том, что истина «может иметь более одного облика», а «вера и знание крепнут в упражнении… где есть стремление учиться, там неизбежно будет много споров, много переписки, много мнений: ибо мнение у достойных людей есть не что иное, как знание в процессе становления». Главное же, «познание добра настолько переплетено с познанием зла», что знакомство с дурными книгами и безнравственными мнениями становится поистине необходимым: лишь активно взаимодействуя с пороком и отвергая его, можно выковать истинную добродетель и понимание. «Свобода познавать, высказываться и спорить по велению совести» является поэтому величайшей из всех свобод.

Хотя сочетание таких идей было предельно провокационным, основные мысли Мильтона едва ли можно считать оригинальными. Изречение «нет настолько плохой книги, из которой нельзя извлечь что-то хорошее» восходит к римскому автору Плинию и является затертым гуманистическим клише. Однако в данном случае его использование служило глубоко духовному учению. Для Мильтона, как и для других пуритан, отстаивавших «свободные дебаты», лишь мнения, «допускаемые Священным Писанием», заслуживали обсуждения в «свободных и законных спорах». Их проверка требовала не столько разума, сколько божественного вдохновения. Как выразился его герой Генри Вейн, простая «земная мудрость» или «естественный разум… не скажет, какому мнению следовать» – «никаким… естественным пониманием» не постичь Божьего замысла. Вместо этого «внутренний свет должен быть нашим проводником, ведущим к постижению Писания или иных истин, которые нам надлежит знать». Такая способность дана не каждому; она определенно не имела ничего общего с правами. Следовало ждать, пока Святой Дух войдет в тебя и просветит.