Ни один из этих вдохновляющих идеалов не пользовался влиянием за пределами радикальных протестантских и сектантских кругов. Несмотря на значительную свободу совести, царившую в Англии с 1640-х гг. до восстановления монархии и государственной церкви в 1660 г., взгляды Мильтона на свободу выражения мнений воспринимались как крайность, и нет свидетельств того, что современники уделяли им хоть малейшее внимание. Цензура оставалась общепринятой практикой, регулярно появлялись новые законы о ее ужесточении. По иронии судьбы в течение нескольких лет после публикации «Ареопагитики» сам Мильтон служил государственным цензором печатных изданий.
Ситуация начала меняться к концу XVII в. В 1685 г., после десятилетий безуспешных попыток обеспечить религиозное единообразие, восшествие на престол открытого католика Якова II, ставшего главой протестантской государственной церкви, породило беспрецедентный конституционный кризис. В борьбе за власть как новый король, так и его политические противники отчаянно стремились заручиться поддержкой влиятельного меньшинства – пресвитерианцев, конгрегационалистов и других протестантских деноминаций. После вторжения и свержения Якова его зятем, голландским протестантом Вильгельмом Оранским, в ходе так называемой Славной революции 1688 г. английский парламент неохотно узаконил определенную степень религиозного нонконформизма, чтобы укрепить поддержку нового режима инакомыслящими.
Вскоре система контроля текста перед публикацией была упразднена. Отчасти это произошло из-за растущего недовольства монополией лондонской Компании книготорговцев на печать, но в более широком смысле отражало отсутствие согласия относительно того, как контролировать публичное обсуждение религиозных доктрин в новых условиях терпимости. В 1695 г., когда встал вопрос о продлении закона о цензуре, члены парламента не смогли найти приемлемое решение и действие закона просто прекратилось. К этому моменту интеллектуальные аргументы в пользу свободы выражения религиозных идей хотя и стали более заметными, но все еще вызывали острые споры. Многие ортодоксальные христиане по-прежнему считали терпимость к неортодоксальным идеям опасной для государственной церкви. Расширение свободы печати также часто осуждалось как источник безбожия. На практике же непосредственным следствием веротерпимости стало не углубление согласия, а нарастание открытого религиозного конфликта.
Тем не менее медленно, но верно официальное признание религиозного плюрализма превращало его принципы в общепринятые установки: со временем в английском контексте они стали объяснением существующего порядка, а не радикальным вызовом ему. «Ареопагитика» Мильтона постепенно обрела статус канонического текста, после того как поздняя известность автора и его посмертная слава привели к повторному открытию и популяризации произведения несколькими религиозными и политическими вольнодумцами конца XVII в. Подобный авторитет приобрели и сочинения Джона Локка, который в 1689 г. написал то, что стало считаться одним из самых влиятельных европейских трудов в защиту свободы совести и выражения мнений. Причина заключалась не в оригинальности его утверждений, а в том, что он мастерски переформулировал для широкой аудитории основные направления протестантской аргументации, разработанные более ранними сторонниками веротерпимости.
«Письмо о веротерпимости» Локка и три последующих сочинения прежде всего подтверждали предпосылку о том, что Истина с большой буквы всегда торжествует в открытой дискуссии, тогда как цензура, напротив, способствует сохранению заблуждений: «Она не насаждается законами и не нуждается в силе, чтобы проникнуть в умы людей… если Истина не озаряет разум собственным светом, она лишь слабеет от любой заимствованной силы». В то же время, хотя Локк полагал, что существует «только одна Истина, один путь к Небесам», на его взгляд, она оставалась непознаваемой и видной только Богу. Это была одна из причин, по которой свобода вероисповедания считалась необходимой. Другая причина заключалась в том, что убеждения невозможно изменить силой, и они в любом случае безвредны – законы и государства должны касаться только внешних действий, а не мыслей. Таким образом, Локк отстаивал полную свободу «умозрительных мнений», даже «ложных и нелепых», поскольку «дело законов – заботиться не об истинности мнений, а о безопасности и защите государства». Более того, опровергая общепринятую мудрость подобно некоторым сторонникам веротерпимости XVI в., мыслитель утверждал, что «не разнообразие мнений (которого нельзя избежать), а отказ от терпимости к инакомыслящим (которую можно было бы проявить) породил все смуты и войны, случавшиеся в христианском мире из-за религии» – само многообразие мнений неизбежно, благотворно и безвредно.
Как теория, так и практика религиозной терпимости в разных европейских культурах существенно различались. В Англии и ее североамериканских колониях идеалы свободы выражения мнений с самого начала были тесно связаны со свободомыслием в религии, как и для многих французских писателей эпохи Просвещения. Но в других местах, где доминировали как протестанты, так и католики, религиозное единообразие оставалось центральным элементом национальной идентичности еще долго после 1700 г., так что свобода слова не обязательно подразумевала религиозную терпимость или проистекала из нее. Более того, даже в самых духовно свободных культурах всегда существовали два очевидных ограничения свободы религиозных высказываний.
Одним из этих ограничений был вопрос, кому дозволено высказываться. Ортодоксальная точка зрения оставалась неизменной – женщинам не место в религиозных дебатах, не говоря уже о возможности наставлять мужчин. Однако в истории христианства было немало женских пророчеств. Во время и после Реформации некоторые радикальные течения протестантизма придали новый импульс женской открытости. Женщины занимали заметное положение в сепаратистских общинах Великобритании, Голландии и Новой Англии XVII в., таких как баптисты и квакеры, чьи доктрины подчеркивали духовное равенство полов и верховенство внутренних убеждений. В таких конгрегациях женщинам дозволялось участвовать в дебатах, голосовать и пророчествовать, а иногда даже проповедовать. Вместе с тем это было лишь маргинальным и широко порицаемым явлением. В 1763 г., после того как Джеймс Босуэлл услышал проповедь женщины на квакерском собрании, он сравнил это явление с собакой, идущей на задних лапах: «Получается не очень хорошо, но удивительно то, что это вообще происходит». В следующем столетии это глубоко укоренившееся предвзятое отношение к женским проповедям и публичным духовным дебатам стало одной из главных мишеней первых кампаний в защиту прав женщин по обе стороны Атлантики.
Другим существенным ограничением свободы религиозных высказываний были тон и содержание. Защитники религиозной свободы неизменно подчеркивали, что такая свобода не должна распространяться на оскорбления. «Язык упреков, направленных против людей или мнений, – утверждал Уильям Уолвин, – должен наказываться». По его словам, «хотя доказательства и аргументы допустимы и необходимы для поиска истины, поношения, брань, язвительные насмешки и упреки ведут к нарушению гражданского мира». Недопустимыми считались также слова, способные навредить «общественному благу» или «гражданскому обществу», – запрет обычно распространялся и на духовные доктрины, такие как католицизм или атеизм, считавшиеся политически опасными. Корнхерт строго исключал все «клеветническое» или «подстрекательское»: его заботило лишь «улучшение церкви». Главной целью пуританских писателей вроде Рауса, Мильтона и Вейна также было содействие духовному просвещению Божьего народа. Для них свобода совести исключала все противоречащее «явному благу общества» или «общественному миру», включая «доктрины папистов», «явные суеверия», «нечестивые или злобные выпады, противные вере или нравам», как и все «зловредное и пасквильное». Подобные идеи следовало запрещать и наказывать. Локк придерживался той же точки зрения: свобода выражения не могла распространяться на «мнения, противные человеческому достоинству или противоречащие тем моральным нормам, которые необходимы для сохранения гражданского общества». Для него это включало все – от распущенности до католицизма и атеизма, даже пропаганда религиозной нетерпимости выходила за рамки дозволенного. Словом, ни один теоретик религиозной свободы не допускал высказываний, которые, по его мнению, могли спровоцировать социальные потрясения. Все они считали необходимым наказывать за опасные, на их взгляд, мнения.
В результате снова и снова как в Европе, так и в заморских колониях даже самые толерантные религиозные общины вводили цензуру и изгоняли людей, чьи религиозные высказывания заходили слишком далеко. В 1650-х гг. английский пуританский режим считался одним из самых толерантных в Европе, принимал евреев (которых жестоко преследовали, а затем изгоняли в XIII в.) и позволял всем протестантам совершать обряды по своему усмотрению. Однако большинство пуритан питало отвращение к агрессивно неконвенциональному поведению квакеров, самой быстрорастущей новой религиозной группы, которая отличалась, в частности, радикальным, духовно окрашенным отношением к высказываниям и общению. Они прерывали проповеди, осуждали использование клятв, поносили других христиан как глупцов и идиотов, отказывались использовать титулы или снимать шляпу в знак почтения к вышестоящим и даже появлялись без одежды на публике как символ духовной наготы. Поэтому, когда в том же бесстыдном виде их лидер Джеймс Нейлер въехал в Бристоль на осле в октябре 1656 г., явно подражая входу Христа в Иерусалим, он был тут же арестован, а возмущенные члены парламента потребовали предать его смерти. Лишь после нескольких недель жарких дебатов они отказались от этого и решили проткнуть ему язык раскаленным железом, выжечь на лбу латинскую букву B (обозначавшую слово Blasphemer – богохульник) и подвергнуть публичному бичеванию на улицах, а затем отправить на каторгу. Вскоре после такой расправы Нейлер умер. В штате Массачусетс из страха перед квакерской анархией их проповедников публично пороли, калечили, изгоняли и казнили.
Принцип ограничения свободы религиозных высказываний оказался на удивление живучим даже в тех обществах, где преобладала религиозная терпимость. Во всем западном мире преследования за атеизм и богохульство продолжались на протяжении XVIII, XIX и XX вв. Конституции ряда штатов США до сих пор, по крайней мере на бумаге, запрещают атеистам занимать государственные должности. Еще в 1990-х гг. неверующему профессору математики в Южной Каролине потребовались многолетние судебные тяжбы, чтобы получить право работать публичным нотариусом. А водителю из Нью-Джерси только в 2016 г. разрешили оставить номерной знак 8THEIST, ранее признанный «оскорбляющим вкус и приличия». Между тем в 2023 г. Верховный суд США постановил, что свобода религиозных высказываний позволяет публичным компаниям дискриминировать определенные категории клиентов, например, если владелец бизнеса, будучи христианским фундаменталистом, выступает против однополых браков. Вопрос о том, как далеко должна простираться свобода религиозных высказываний и действий, явно далек от разрешения.
Эта проблема не нова. С того момента, как идеалы свободы совести и выражения мнений впервые обрели влияние, их не раз подхватывали, видоизменяли и расширяли. В XVII и XVIII вв. даже аргументы в пользу сексуальной распущенности часто выводились из идей о религиозной терпимости, несмотря на настойчивые попытки авторов вроде Локка защитить свои умозаключения от опасного (по их мнению) искажения. Как бы теоретики религиозной терпимости ни старались провести различие между допустимой духовной дискуссией и недопустимыми социальными и политическими разногласиями, грань между божественными и светскими материями была в конечном счете зыбкой и основывалась скорее на властных полномочиях определять, что законно, а что нет. Вскоре после 1700 г. риторика религиозной свободы была ловко использована для продвижения радикально нового и судьбоносного аргумента: права на политическую свободу слова.