В чем польза истории с точки зрения размышлений о свободе слова сегодня?

На этот вопрос обычно дают два варианта ответа. Первый выбирают те, кто предпочитает проводить четкую линию от прошлого к настоящему. К ним относятся адвокаты, занимающиеся проблемой гражданских свобод, руководители технологических и медийных компаний, чьи решения формируют современный мир коммуникаций, а также большинство специалистов по истории цензуры. Они полагают, что за последние 300 лет западные общества прошли путь от репрессий до чрезвычайно широкой свободы выражения мнений. Американский вариант этой истории стал самым известным и распространенным. Его суть заключается в том, что принципы современной свободы слова были заложены уже в формулировках Первой поправки, принятой в 1789 г.; Верховный суд США толковал их все более тонко на протяжении последнего столетия; и эти идеалы по-прежнему актуальны, даже если появление социальных сетей и усложнило их практическое применение. В этой логике свобода выражения мнений либо развивается, либо сворачивается – то есть она постоянно находится под угрозой или отстаивается.

Альтернативный вариант, который сравнительно недавно предложил ряд журналистов и социологов, по сути, сводится к тому, что интернет разрушил историю. Наши нормы и законы о свободе слова, утверждают они, были созданы в совершенно иной среде и теперь не справляются с реалиями XXI в. – информационной перегрузкой, троллингом и сетевой дезинформацией – и поэтому нуждаются в полном переосмыслении. История в такой трактовке неважна.

Эта книга показывает, что оба подхода в корне ошибочны – или как минимум крайне недостаточны. Кризис истины и доверия, с которым мы сталкиваемся сегодня, не является чем-то беспрецедентным. Фальшивые новости, ложь, клевета и дестабилизирующее влияние революционных средств массовой информации были столь же серьезной проблемой и в 1700 г., когда теория свободы слова только зарождалась в современном виде, и ситуация не менялась на протяжении XIX и XX вв., несмотря на эволюцию ее принципов. При этом первая точка зрения, с ее верой во все большую свободу, отражает лишь одну грань реальности – возрастающее в западном мире недоверие к государственной цензуре. Она упускает главное: то, кому разрешено говорить, кого слушают и кто устанавливает пределы допустимого, определялось властью, а не истиной, справедливостью или рациональным спором. На деле рынок идей всегда был корыстным и предвзятым. Взгляды людей и их публичное выражение не являются продуктом полностью независимого и рационального выбора, обусловленного врожденной человеческой способностью отличать истину и склоняться к ней. Свобода одних всегда достигалась за счет других: свобода для волков означает смерть для овец. Более того, как и богатство, свобода – понятие относительное: у одних ее больше, чем у других, но почти все считают, что им ее не хватает. С самого появления термина три столетия назад свобода слова была оружием и лозунгом, который с одинаковой готовностью использовали сильные против слабых, а слабые против сильных.

На протяжении истории примеров публичной лжи и обмана, распространявшихся с пугающей легкостью, скоростью и с реальными последствиями, было бесчисленное множество. Это в равной степени верно и для нашего времени. Демагог, победивший Хиллари Клинтон на выборах 2016 г., проиграл следующие президентские выборы в 2020-м честно и без фальсификаций. Но затем, вполне предсказуемо, он начал распространять поток абсурдной лжи, притворяясь, что этого не было, и подстрекал своих сторонников к попытке насильственно сорвать легитимную передачу власти избранному преемнику. Из-за его слов сотрудники избирательных комиссий по всей стране подверглись нападкам, здание Капитолия было захвачено и разграблено, пострадали люди.

Когда поведение демагога становилось предметом судебных разбирательств, его адвокаты неизменно ссылались на права, закрепленные Первой поправкой. Принятие десятками миллионов американцев его вопиющей лжи, а также подлое и циничное тиражирование этой лжи его партией в своих целях серьезно подорвали доверие населения к честным выборам и верховенству закона, а значит – к фундаменту всей политической системы США. Чем более либертарианской становится наша доктрина свободы слова, тем менее она устойчива к токсичным последствиям откровенной лжи в общественной жизни. Фактически она лишь усугубляет ситуацию. «Многие из его высказываний были ложными и нанесли огромный вред массе людей, а также самой республике», – признал даже Американский союз защиты гражданских свобод в 2023 г., прежде чем предсказуемо перейти к поддержке демагога.

Я надеюсь, что эта книга позволила увидеть, насколько наш современный взгляд в действительности случаен, хрупок и переплетен с бесконечным множеством постоянно меняющихся мнений и обстоятельств. На каждом этапе все могло сложиться иначе. Во многих странах так и случилось. Поэтому мы и имеем столь разные представления о свободе слова в разных обществах. Наши собственные представления – это не результат закономерного восхождения к совершенству, а просто итог стечения обстоятельств. В будущем мы можем сделать другой интеллектуальный и практический выбор. Все меняется, и мы, несомненно, тоже изменимся. Свобода слова постоянно находится в движении.

По этим причинам, как я пытался показать, подлинная история свободы слова способна пролить свет на наши сегодняшние трудности. На протяжении трех веков так и не удалось превратить лозунги о свободе печати и слова в четкие, непротиворечивые доктрины не только потому, что их всегда трактовали по-разному. Дело также в неизбежном конфликте между идеалами свободы слова и реальной практикой высказываний – в том, как устроена человеческая коммуникация независимо от ее формы и масштаба.

Например, очевидно, что верны сразу два вроде бы противоположных положения. С одной стороны, как мы уже видели, слово всегда свободно. Даже в самых жестких условиях оно остается неистребимой и потенциально подрывной силой. Остановить человеческое общение в полной мере невозможно, так же как и невозможно запретить людям мыслить.

С другой стороны, как мы уже отмечали, высказывания никогда не бывают по-настоящему свободными. Любая коммуникация требует правил, а значит – ограничений. Даже разговор с самим собой требует соблюдения базовых законов языка – иначе получится лишь нечленораздельный хаос. А когда вы пытаетесь общаться с другими, появляется еще больше требований и ожиданий. На самом деле смысл того, что вы сообщаете – устно, письменно или любым иным способом, – зачастую определяется не столько вашими собственными намерениями, сколько теми предпосылками, которые собеседники привносят в ваши слова. Итоговый смысл любого высказывания рождается в умах слушателей, а не в сознании говорящего.

Такова реальность речи. Свобода слова, напротив, является по сути искусственной доктриной. Она подразумевает лишь преуменьшение или отрицание некоторых фундаментальных фактов о коммуникации. Чем сильнее ее притязания, тем настойчивее она пытается это сделать. Первая из ее посылок заключается в том, что слово отделено от действия. Это неверно. Слово само по себе является действием. Чаще всего это мимолетное, незначительное, слабое, но все же действие. Любая коммуникация влияет на мир – для этого она и существует. И иногда ее эффекты, по отдельности или в совокупности, оказываются весьма разрушительными, причем не только для людей, но и для общества в целом. Люди в прошлом отлично это понимали. Из этого осознания и выросли доктрины свободы слова, которые уравновешивают права и обязанности. Американцы до недавнего времени тоже признавали это – да и до сих пор признают в разных областях, например, когда рассматривают проблему травли на рабочем месте. Лишь современная догма о Первой поправке, делая вид, будто слово и действие – это совершенно разные вещи, пытается вывести из поля зрения такие вопросы, как клевета, ложь и гражданский вред.

Вторая неудобная истина, которую теории свободы слова вынуждены преуменьшать, заключается в том, что эффект слов всегда зависит от контекста, а не только от содержания. Кто говорит, кому, где, когда и почему? Каковы информационная среда, аудитория, намерения, желаемый или реальный эффект? Это единичное высказывание или часть общего процесса? Короче говоря, как это высказывание вписывается в окружающий мир? Нет двух одинаковых ораторов; разное преподнесение одних и тех же слов может придавать им совершенно разный смысл и последствия. Это, опять же, базовые истины того, как слова работают в реальности. Но именно эти истины и проблемны для концепции свободы слова как индивидуального права, поскольку подразумевают, что разных людей можно оценивать по-разному за, казалось бы, аналогичные действия. А ведь законы и права строятся на противоположных принципах: равенстве статуса, равенстве обращения, последовательности, прозрачности. Вот почему проще – и как будто справедливее – отбросить по максимуму потенциально субъективные, зависящие от контекста суждения и перейти к более абсолютистскому подходу к выражению мнений. Но, поступая так, вы лишь увеличиваете разрыв между своей доктриной свободы слова и тем, как высказывания работают на самом деле.

Дополнительная проблема законодательного регулирования выражения мнений заключается в том, что, даже если оставить в стороне фундаментальные трудности, связанные со смыслом, контекстом и последовательностью, реализовать на практике законы такого рода очень сложно. В обычном общении правила выражения, которые учитывают и контекст, и содержание, постоянно уточняются и проводятся в жизнь как в личном взаимодействии, так и в больших коллективах. Именно это и подразумевают люди, когда говорят о «культуре отмены». Существуют две основные причины, по которым она стала так заметна в современном коммуникативном мире и по которым, как жалуются старшие поколения и приверженцы абсолютной свободы слова, сейчас этой свободы куда меньше, чем прежде. Одна из причин – политическая: это результат роста силы голоса ранее маргинализированных групп, а также развития политики идентичности. В либеральных демократиях теперь уже нельзя бездумно и безнаказанно распространять сексистские шутки, расистские и этнические стереотипы и многое другое, что раньше считалось нормой, а сейчас вызывает острые споры. Это можно рассматривать и как досадное сужение свободы слова, и как долгожданный и необходимый отказ от автоматического права говорить гадости и отпускать злонамеренные реплики. В конце концов, разве те, кто сегодня оспаривает прежние положения, не реализуют свою свободу выражения? Является ли отмена формой высказывания или действием? (Конечно, и тем и другим.) Споры о бойкоте, которые ведутся с момента возникновения этой практики в XIX в., строятся по тому же принципу. Как ни крути, все подобные вопросы и разногласия в основе своей являются спорами о содержательных вещах (сексизме, политике на Ближнем Востоке и т. д.), лишь замаскированными под конфликты вокруг свободы слова.

Эти конфликты, в свою очередь, усиливались второй причиной распространения культуры отмены. Мир круглосуточных новостей и социальных сетей сделал процесс публичной оценки гораздо более стремительным, наглядным и жестоким. Высказывания в интернете могут выйти из-под контроля их авторов куда быстрее, чем в любой другой информационной среде. Социальные нормы разнятся и меняются – стоит промахнуться с подходом к своей аудитории, и вас неизбежно покинут, раскритикуют или накажут. В подобном порицании в сети участвует неизмеримо больше людей, чем в любой офлайн-ситуации, да и по характеру оно куда агрессивнее – в цифровом пространстве люди гораздо свободнее унижают и травят других, особенно когда могут делать это анонимно. К тому же, несмотря на кажущуюся эфемерность онлайн-мира, он является в определенном смысле самым постоянным вместилищем личного позора. Каждое взаимодействие в сети – даже совершенно случайное или мимолетное – фиксируется в электронном виде. Вырвавшись из-под вашего контроля, все компрометирующие высказывания, истории или подробности в сети могут оставаться в публичном доступе бессрочно, и любому не составит труда найти их за долю секунды.

Социальные и языковые нормы развиваются довольно органично, и санкции за их нарушение – как в сети, так и в реальной жизни – носят в основном неформальный характер. Установить их законодательно, особенно в масштабах всей страны, куда труднее. Чем больше сообщество, тем сложнее прийти к согласию по точному содержанию правил. Законы не могут обновляться так же быстро и автоматически, как нормы выражения. А уж юридические механизмы вообще крайне негибки, когда их пытаются применить к словам, тексту и изображениям. Кроме того, все это требует ресурсов для надзора и судебных разбирательств. Вместе с тем история правового регулирования показывает, что оно все же работает – как напрямую, так и в качестве сдерживающего фактора для определенных видов нежелательных высказываний. Но при некоторых обстоятельствах подобные меры могут провоцировать и обратный эффект, придавая известность и моральный ореол (борьбы за свободу слова) как раз тем идеям и практикам, которые они должны подавлять.

Именно поэтому при рассмотрении вопроса о свободе выражения мнений фокусироваться исключительно на говорящих – серьезная ошибка. Ведь зачастую решающим является не само высказывание, а ответственность за его усиление и тиражирование. Помимо прав личности и полномочий государства необходимо учитывать роль людей и механизмов, находящихся между ними, – в первую очередь частных СМИ (печатных, вещательных или электронных), через которые подавляющая часть публичных высказываний реально распространяется и воспринимается. Конечно, СМИ – это совокупность огромного количества издателей и каналов с совершенно разным охватом и влиянием, которые вполне обоснованно придерживаются широкого спектра стандартов и правил. Но при всех различиях ключевой вопрос остается прежним: каковы обязанности этих СМИ в отношении общественного блага и как эти обязанности должны формулироваться и контролироваться? Например, заявляют ли они о приверженности истине, равному уважению граждан, принципам демократии? Являются ли они площадкой для новостей, развлечений, личного общения – или для комбинации этих функций? Каковы заявленные ими нормы, какие ресурсы они тратят на них и насколько эффективно и прозрачно соблюдают? Ведь даже самый либертарианский и свободолюбивый сайт должен модерировать контент, чтобы пользователи не публиковали явно незаконное. Так что вполне разумно требовать от политики и практики модерирования в СМИ прозрачности, соразмерной масштабу и охвату канала или платформы, а от них самих – нести ответственность перед обществом, в котором действуют.

Бессмысленно надеяться, что эти вопросы решатся сами собой – особенно там, где замешаны огромные деньги и власть. В каждой сфере – от продуктов питания до лекарств и финансовых услуг – всем очевидно, что без страховочных барьеров рынки превращаются в царство обмана, а не работают на общее благо. То же относится и к рыночному пространству коммуникации. Вместо бесконечных споров о границах индивидуальной свободы слова полезнее сконцентрироваться на том, как регулировать или поощрять практики разных СМИ так, чтобы они учитывали широкий общественный интерес. Это подразумевает защиту от прямого, особенно небеспристрастного контроля со стороны государства, но не сводится к фиктивному саморегулированию. Речь идет о том, чтобы заставить медиаструктуры действительно нести ответственность за свои действия в мире (что немало изданий уже и так делают) и иметь возможность быстро и эффективно привлекать их к ответу в случае явного нарушения собственных стандартов. Ложная реклама вредит обществу. Так же вредят и шарлатанские лекарства. Для обеих проблем мы выработали механизмы контроля. Всем понятно, что дезинформация – родственная беда, особенно в интернете. А ведь в нашем стремительно меняющемся медиаландшафте есть и много других тревожных новшеств. Массовый запуск инструментов на основе искусственного интеллекта компаниями, жадными до внимания и прибыли, уже усугубляет ситуацию. Где-то пытаются найти ответы на эти проблемы, где-то – откровенно терпят неудачу. Чем чаще мы станем сводить эти дебаты к пристрастным заявлениям о свободе слова или цензуре, тем масштабнее будет наш общий провал.

* * *

Что же остается от свободы слова? Даже если отложить в сторону более технический вопрос о ее точном юридическом определении, очевидно, что мы не можем отказаться от нее как от концепции – да и не должны. Блестящий литературовед Стэнли Фиш однажды написал книгу с провокационным названием «Свободы слова не существует. И это хорошо». Помимо заложенной в самом ее названии идеи, он утверждал, что свобода слова как таковая – ничем не наполненная громкая фраза, но при этом чрезвычайно сильный инструмент. Именно по этой причине всегда нужно заявлять, что вы поддерживаете свободу слова, иначе ваши оппоненты мгновенно захватят риторическую высоту и скажут: «Мы за свободу слова, а вы – за цензуру и идеологическую диктатуру». После этого вашу серьезную и достойную позицию будет практически невозможно отстоять.

Так было на протяжении последних 300 лет – так обстоит дело и сейчас. Возможно, вы читаете эти строки в Китае, Иране, России или другой стране с недемократическим режимом. Возможно, вы выступаете за право на аборт или против него, находитесь на стороне палестинцев или израильтян, христиан, мусульман, иудеев или атеистов в обществе, где любая из этих позиций вызывает неприятие. Даже если вы не относите себя ни к одной из подобных категорий, вам в любом случае прекрасно известно, что во всех странах всегда есть люди, которые всячески стараются ограничить распространение нежелательных идей. На индивидуальном уровне, какой бы ни была лично ваша истина, свобода слова остается вдохновляющим идеалом, стимулом высказывать свое мнение и бороться за то, чтобы услышали других. На протяжении всей истории свобода слова была органической частью большинства политических битв, ценнейшим оружием как для слабых, так и для сильных.

Но по той же причине свобода слова часто использовалась и используется сильными мира сего для дискредитации других. В Соединенных Штатах попытки снизу отслеживать и пресекать распространение дезинформации в интернете сегодня регулярно подвергаются нападкам и юридическому оспариванию со стороны правых политиков, а также медиаорганизаций, особенно склонных поддерживать подобный мусор, под предлогом необоснованной цензуры, представляющей угрозу для свободы слова, Первой поправки и самой демократии. Иронично, но лишь на первый взгляд, что те же самые правые политики и активисты одновременно выстраивают все более репрессивную систему цензуры в подконтрольных им штатах – цензуру, нацеленную на подавление критики их деятельности в прессе, превращение религиозной свободы в оправдание дискриминационных высказываний и практики, а также на ограничение обсуждения расизма, сексизма, сексуальной ориентации и других неудобных тем в школах, университетах и иных публичных пространствах. Неудивительно и то, что именно они взяли на вооружение риторику «фейковых новостей» и «дезинформации» для описания объектов своей борьбы. Как мы видели на протяжении всей этой книги, присвоение и использование сильных лозунгов нелогичным, но политически эффективным образом всегда было в центре истории свободы слова в течение 300 лет. Мы все еще делаем это и никогда не перестанем делать. На вопрос «Что такое свобода слова?» никогда не будет единственного и окончательного ответа.

Именно поэтому бессмысленно сводить наши разногласия к простому вопросу «Вы за свободу слова или против?». Не имеет смысла и возводить свободу выражения мнений в отдельную, высшую цель, как это принято, а тем более делать ее наивысшим идеалом, как любят говорить многие. Все это лишь способы не задумываться всерьез о подлинных проблемах свободы слова и при этом чувствовать моральное превосходство.

Если вы прочли эту книгу, то уже знаете, что есть гораздо более содержательные вопросы: «Для чего в данном случае вспоминают о свободе слова?» и «В какой мере я согласен с этим?». Приветствую ли я эти цели, равнодушен к ним или выступаю против них? Из этого не следует, что нужно разрешать только те высказывания, мотивы которых вам близки или хотя бы безразличны. Терпимость к чужим взглядам – достоинство и необходимость любого демократического общества. Кроме того, даже если вы не одобряете эти взгляды, в любом процветающем обществе всегда будет достаточно лжи, бреда и оскорбительных высказываний. Есть контексты, где все это терпимо или даже уместно. Однако вполне разумно и выступать против высказываний, которые, по вашему глубокому убеждению, наносят серьезный вред, а также утверждать, что на них не должна распространяться свобода слова. Это, опять же, не означает, что их следует автоматически запрещать. Но и ограничиваться мантрой Первой поправки, которая предлагает отвечать на действительно вредоносные высказывания лишь контрвысказываниями, ни к чему. И чего точно не стоит делать, так это защищать подобные высказывания под флагом свободы слова.

Следовать этой альтернативной стратегии, к сожалению, гораздо утомительнее и труднее, чем просто объявить себя абсолютистом свободы слова и на этом остановиться. Потому что, отвечая на эти два действительно значимых вопроса снова и снова, человек каждый раз сталкивается с реальным политическим подтекстом, кроющимся за конкретной ситуацией. Это заставляет думать о том, где должны проходить границы допустимого в выражениях, и учитывать контекст и реальный эффект каждой спорной реплики. Является ли антисемитизмом критика сионизма или обвинения Израиля в апартеиде? Подрывает ли распространение лжи о выборах устои демократии? Создает ли угрозу жизни людей дезинформация о смертельно опасной инфекции? Хотим ли мы жить в обществе, где дети постоянно сталкиваются с порнографией? Является ли оскорблением уязвимого иммигрантского меньшинства высмеивание его верований? Можно ли позволять такие вещи хотя бы в искусстве, сатире или академическом обсуждении? Вопросы бесконечны. Но именно об этих ситуациях и стоило бы спорить всерьез, а не раз за разом застревать в пустых спорах об абсолютном праве на свободу слова и опасности цензуры, промывки мозгов или культуры отмены. Поэтому, когда кто-то станет размахивать одним из этих лозунгов, попытайтесь понять, от какого конкретного и конфликтного вопроса он на самом деле уводит дискуссию. В действительности разговоры о свободе слова невозможно отделить от более общих вопросов об устройстве общества: о ней нельзя рассуждать абстрактно без учета более фундаментальных проблем.

Главный и сильнейший аргумент в пользу свободы слова как личного права заключается в том, что она – продолжение свободы мысли. Она позволяет человеку выражать свою индивидуальность и способствует его интеллектуальному развитию. Ведь только в свободном обмене мнениями, как гласит этот аргумент, мы можем выяснить, во что стоит верить, выявить ошибки и приблизиться к истине на уровне как отдельной личности, так и общества в целом. Приближение к истине всегда служило руководящим принципом и заявленной целью большинства форм защиты свободы слова.

Любопытный парадокс заключается в том, что во всех сферах деятельности, действительно посвященной коллективному поиску истины, наибольшая свобода исследования всегда сочетается с четкими правилами выражения мнений. Так, например, устроена настоящая журналистика расследований, которая требует не только участия лучших репортеров, но и получения убедительных доказательств, бесконечной перепроверки фактов и источников, тщательного редакторского контроля, а также готовности признавать и исправлять ошибки. Вот почему качественная журналистика так мало ценится хозяевами интернета, которые ненавидят любые тормоза, воспевают разрушение привычных порядков и не признают авторитет традиционных СМИ. Ведь все эти механизмы контроля качества замедляют процесс, увеличивают издержки и ограничивают свободу просто утверждать что угодно. Но это именно та цена, которую приходится платить за возможность говорить правду. Не вся журналистика хороша, даже если она утверждает, будто несет вам истину. На самом деле пресса, в смысле правдолюбивой четвертой власти, изначально была не менее боевым лозунгом, чем свобода слова: любой всегда мог примерить на себя это благородное облачение, даже с весьма сомнительными намерениями.

Наука – независимо от того, где она базируется, в университетах или за их пределами, – это та сфера человеческой жизни, в которой эти принципы были институционализированы наиболее полно. Это, разумеется, далеко не идеальная отрасль: в научной жизни столько же социальных предрассудков, сколько и в широкой культуре, а ее процессы не застрахованы от мошенничества и злоупотреблений. Тем не менее она остается лучшим примером такой модели высказываний, основной целью которой является продвижение истины в труднейших вопросах – и эффективность которой была многократно и убедительно доказана.

Эта модель опирается на три столпа. Первый – полная свобода мысли и исследования – принцип, выросший из многовековой традиции свободы философствования ученых, чью историю мы рассматривали в главе 5. В современных университетах это обычно называют «академической свободой»[13]. Ее юридическим следствием стал принцип академического статуса – гарантия занятости для научных сотрудников, призванная оградить их деятельность от политического и иного внешнего давления. Его суть заключается в том, что ученый может свободно исследовать любой вопрос, независимо от того, насколько он спорный или неприятный. Второй принцип заключается в том, что для признания ваших идей они должны пройти очень строго регламентированную систему контроля качества – экспертные, двойные слепые оценки, воспроизведение экспериментальных данных, рецензирование после публикации отчетов и другие формы проверки фактов и утверждений компетентными специалистами. Ваши доводы должны опираться на надежные, проверяемые доказательства и соответствовать стандартам научного направления. И наконец, при распространении своих взглядов ученый обязан придерживаться норм научной вежливости и цивилизованного выражения. Даже самые отталкивающие идеи и глубокие разногласия недопустимо излагать в оскорбительной форме. Все это далеко не просто и не дается само собой; каждое из таких правил и протоколов вырабатывалось, уточнялось и закреплялось поколениями ученых. И в этом их суть: доверие и авторитет не даются раз и навсегда, их нужно заслуживать и постоянно подтверждать. Для установления фактов и продвижения истины требуются не только индивидуальные усилия, но и сложная система коллективных правил и согласований. Другими словами, в науке свобода исследования и публичного обсуждения – наиболее близкое воплощение любимого нами идеала рынка идей как генератора истины. Но если посмотреть повнимательнее, это кажется полной противоположностью продажной, нерегулируемой интернет-свалке реальной публичной сферы. Вместо абсолютной свободы выражения мнений подлинный рынок, где ищут истину, опирается на многоуровневую систему регулирования.

Это может показаться парадоксом, но на самом деле таковым не является. Это закономерный итог вопроса о том, для чего нужна свобода научного поиска и как мы вместе можем максимально способствовать процессу. Разные цели требуют разных инструментов. Свобода слова тоже порой служит разным целям. Ее история вовсе не говорит о том, будто большее пространство для высказываний автоматически ведет к лучшим результатам, что свобода слова всегда должна иметь приоритет перед иными принципами или что ее следует понимать исключительно как индивидуальное право, а не как общественное или коллективное благо. Наоборот, история всегда возвращает нас к более трудным, фундаментальным вопросам. Что мы понимаем под свободой и чью свободу имеем в виду? Каковы наши цели как общества и как их достичь? Что делать, когда эти цели противоречат друг другу или когда мы сами не можем договориться? Какие форматы высказываний помогают, а какие мешают найти ответ на эти вопросы? Просто абстрактно говорить о свободе слова бессмысленно, равно как и создавать юридические доктрины, которые игнорируют реальные механизмы коммуникации в обществе. Только следуя за этим рядом постоянно эволюционирующих фундаментальных вопросов, мы однажды действительно поймем, что такое свобода слова, чем она может или должна быть, и, таким образом, сможем обрести более глубокое понимание себя и друг друга.