Спустя 30 лет мы знаем, чем все обернулось. С одной стороны, Коммунистической партии Китая удалось вроде бы невозможное – превратить интернет в инструмент проведения государственной идеологии. Авторитарные режимы повсюду все чаще пытаются следовать этому примеру. С другой стороны, предоставление американским коммерческим компаниям абсолютной, неконтролируемой и юридически неуязвимой власти над выражениями в сети по всему остальному миру привело к катастрофическим последствиям. В 1995 г. главным поводом для беспокойства американских законодателей было опасение, что дети могут столкнуться в сети с материалами откровенно сексуального характера. Подход конгресса – оставить все на усмотрение частного бизнеса – очень быстро потерпел крах под натиском взрывного роста онлайн-порнографии и ее прибыльности. Сегодня проблема доступа детей к порнографии несравнимо острее, чем 30 лет назад. К тому же добавилось и много других форм вредных высказываний, которые процветают в цифровой среде, особенно после того, как прежний, децентрализованный, менее коммерциализированный доалгоритмический интернет уступил место нынешнему доминированию корпораций – политической и научной дезинформации, систематической травле отдельных людей и социальных групп, нескончаемой ненавистнической риторике, экстремистской идеологии и восхвалению насилия.

Почти каждый элемент современного интернета – от алгоритмических поисковиков до пользовательских отзывов – может создавать проблемы с точки зрения свободы слова и причинения вреда. Однако наиболее острые вопросы связаны с гигантскими американскими платформами, которые сегодня фактически доминируют в глобальном онлайн-дискурсе, такими как Google и YouTube (принадлежат Alphabet), Facebook со всеми дочерними компаниями (принадлежат Meta) и Twitter (куплен в 2022 г. самым богатым человеком в мире Илоном Маском, провозгласившим себя «абсолютным сторонником свободы слова», и получил новое название X). Причин тому несколько. Во-первых, это их беспрецедентный размер и власть. У Facebook более 3 млрд активных пользователей по всему миру. Большая часть рекламы повсеместно теперь размещается либо на принадлежащих этому концерну сайтах, либо на площадках Alphabet. Каждый житель планеты, имеющий доступ к этим платформам, взаимодействует с ними постоянно. Никогда ранее в истории не существовало медиаканалов, способных привлекать внимание людей в подобных масштабах. Во-вторых, эти платформы фундаментально влияют на восприятие мира своими пользователями. Очень многие теперь получают и распространяют новости и информацию именно через эти онлайн-порталы. И наконец, все они практически, если не юридически, действуют в роли издателей контента, а не просто нейтральных проводников. На своих сайтах они алгоритмически подбирают информацию индивидуально для каждого пользователя, усиливая и продвигая одни сообщения и незаметно убирая другие. И у всех этих платформ свои стандарты допустимого и недопустимого в высказываниях, которые соблюдаются (или игнорируются) по их усмотрению без какого-либо внешнего контроля.

Провалы этой системы хорошо задокументированы. В Соединенных Штатах Twitter, Facebook и другие социальные сети играли ключевую роль в попытках повлиять на президентские выборы 2016 г.; впоследствии эти платформы стали центральными каналами распространения дезинформации о COVID–19 и вакцинах. В Мьянме в конце 2010-х гг. Facebook систематически использовали для пропаганды насилия против народа рохинджа, что привело к ужасным преступлениям в отношении этого мусульманского меньшинства. В Индии в последнее десятилетие в социальных сетях процветает столь же лживая и антимусульманская пропаганда. Защитники статьи 230, как и сами интернет-компании, утверждают, что делают все возможное. Масштабное модерирование контента, уточняют они, – сложная задача, а стандарты допустимых высказываний сильно варьируют в разных странах. Новые законы не смогут устранить проблемы свободы слова в социальных сетях, предупреждала в 2019 г. вице-президент по управлению политикой Facebook. Единственное решение – добровольные меры со стороны самих социальных сетей, позволяющие «согласовать интересы бизнеса, правительств и общественности».

Однако главная проблема подобного подхода состоит как раз в том, что – как сказал бы любой критик средств массовой информации XIX или начала XX в. – интересы частных медиакомпаний никогда не совпадают с общественным благом, как бы мы его ни определяли. Напротив, эти интересы зачастую находятся в прямом противоречии. Бизнес-модель онлайн-платформ проста. Она предполагает привлечение как можно большего числа пользователей, привязывание их к своим сайтам, демонстрацию рекламы и зарабатывание на этом денег. Одновременно необходимо вести сбор персональных данных, чтобы точнее нацеливать рекламу и контент, способный удерживать внимание и вызывать зависимость. Возможны и иные способы заработка на персональных данных, например их продажа другим компаниям. Все это не имеет никакого отношения к достижению свободы слова, демократии, социальной сплоченности и прочих общественных ценностей – корпоративные отсылки к ним в лучшем случае наивная надежда, а в худшем – просто циничная манипуляция[12]. Конечно, эти компании действительно предоставляют сервисы, которыми людям нравится пользоваться, и их влияние может быть социально полезным. В тех регионах мира, где почти нет иных каналов для свободного выражения мнений и независимой журналистики, их появление, в принципе, способно даже оздоровить медиаландшафт, а не ухудшить его (как это чаще случается в развитых демократиях), впрочем, и там опыт использования платформ крайне неоднозначен. Но в конечном счете единственное, что по-настоящему волнует корпорации, – это получение прибыли для владельцев и акционеров. Именно поэтому их практика модерации контента так часто и так безнадежно проваливается.

Проблема модерации онлайн-контента – это лишь отчасти вопрос масштаба и внутренне присущей сложности. В гораздо большей степени это вопрос денег: необходимость задействования людей для выполнения тяжелой и неприятной работы по бесконечному отсеву оскорбительных текстов и изображений, определению их смысла и последствий. Частично такую работу можно автоматизировать, но, поскольку посыл высказываний чрезвычайно зависит от контекста, она в значительной мере требует человеческого суждения. Неудивительно, что большинство социальных сетей справляются с блокировкой сексуального контента намного успешнее, чем с разжиганием ненависти. Гораздо проще научить алгоритм распознавать изображения гениталий, чем интерпретировать нюансы потенциально антисемитских, исламофобских или лживых высказываний. Между тем операторы сетей крайне неохотно тратят деньги на такую неприбыльную ручную работу и всеми силами стараются скрыть мрачную реальность своих модераторских практик от глаз общественности. Журналистские расследования обнаруживают одну и ту же картину – по сути, это грязная работа, которую отдают на аутсорсинг ничтожно малому числу плохо оплачиваемых и перегруженных подрядчиков в странах с дешевой рабочей силой (и, как правило, возглавляемых теми, кто весьма отдаленно знаком с языковой и культурной спецификой регионов, где работает платформа). По сравнению со стремлением руководителей социальных сетей быстро монетизировать внимание пользователей борьба с вредным контентом имеет самый низкий приоритет, особенно когда речь идет о далеких зарубежных рынках. Кроме того, именно это направление первым пускают под нож при любой оптимизации затрат. Взять хотя бы Twitter – после покупки этой сети Илоном Маском ее глобальные подразделения модерации были быстро ликвидированы.

Тот факт, что этими социальными сетями руководят американцы, только усугубляет проблему, поскольку они по умолчанию принимают на веру догмы нынешней американской доктрины свободы слова, согласно которым слово – не действие; с вредными высказываниями следует бороться контрвысказываниями, а не с помощью цензуры; американский контент-нейтральный подход самый правильный; на рынке мнений может быть представлена любая идея; правда всегда восторжествует; статья 230 полностью освобождает от ответственности; а индивидуальная свобода – высшее благо. Это не те принципы, на основе которых кто-то станет считать редакторское вмешательство в чужие онлайн-высказывания чем-то желательным, не говоря уже о признании его жизненной необходимостью.

Однако глубинная проблема заключается в том, что сами цели модерации контента – предотвращение вреда и дезинформации – прямо противоречат корпоративному приоритету: зарабатыванию денег. Когда в 2010-х гг. Facebook пришла в Мьянму, как раз в момент стремительного распространения интернета, она быстро получила почти монопольное положение в онлайн-коммуникации и вскоре стала использоваться военной диктатурой и ультранационалистами для разжигания ненависти и насилия против этнических меньшинств. Компания практически ничего не сделала, чтобы остановить это. Она не имела офиса в стране, не знала местный язык, у нее почти не было сотрудников, которые могли бы контролировать использование платформы или отфильтровывать пропаганду насилия и геноцида. Все, что ее интересовало, – это увеличение доли рынка.

В Индии, где сейчас у Facebook сотни миллионов пользователей, говорящих на десятках языков, платформа столь же печально известна своей неготовностью пресекать систематическое распространение ненависти и подстрекательства к насилию со стороны индуистских националистов, поддерживающих все более авторитарное правительство. Даже когда собственные, до крайности перегруженные модераторы Facebook бьют тревогу, местное руководство компании часто игнорирует их сигналы, чтобы не испортить отношения с националистически настроенными политиками. Twitter (ныне X) ведет себя сходным образом. «Мы только что пообещали Уолл-стрит утроить численность пользователей, – объяснил в частном разговоре бывший руководитель компании в 2023 г., – и единственным способом добиться этого была Индия». В любом случае, как эти корпорации не раз демонстрировали у себя на родине, провокационный и экстремальный контент на деле выгоден для бизнеса. Он генерирует клики и вовлеченность. Он сам себя продвигает: тренирует алгоритмы подбирать все наиболее экстремистское, удерживает пользователей куда эффективнее, чем здравый смысл и скучные обсуждения. А поскольку такая бизнес-модель вознаграждает независимых создателей контента, которым удается собрать немалую аудиторию, многие теперь стали хорошо зарабатывать на сознательном распространении лжи в сети. Если вы хотите зарабатывать серьезные деньги, попытки устранить вредные высказывания становятся помехой.

Вряд ли в обозримом будущем американские политики смогут эффективно решить эти проблемы. Причина не только в том, что компании – владельцы социальных сетей в США невероятно богаты, могущественны и влиятельны, и не в том, что вопрос о регулировании высказываний в сети давно стал предметом ожесточенной политической борьбы, умело подогреваемой правыми политиками, которые обвиняют своих оппонентов в партийной цензуре. Гораздо важнее, что сама практика этих компаний является воплощением сути американских представлений о свободе слова в целом. Либертарианская революция в прецедентном праве в сфере Первой поправки, произошедшая в последние десятилетия, оставила американцам такую версию свободы слова, которая совершенно не приспособлена к нынешней цифровой эпохе. Мантра о строгой нейтральности в отношении содержания и взглядов мало помогает в борьбе с лавиной дезинформации, распространяемой недобросовестными участниками и подкрепляемой корпоративными алгоритмами, равно как и предположение, что истина непременно проявится в открытой и нерегулируемой дискуссии. Явное освобождение корпораций от ответственности за распространение и продвижение опасных идей, а также запрет для публичных фигур на защиту от возмутительной клеветы едва ли можно считать оптимальными условиями для торжества истины и защиты демократии. Ни принцип отделения слова от действия, ни догма о том, что ненавистнические высказывания лучше всего развенчиваются контрвысказываниями, ни вера в то, что подавлять высказывания нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах, не слишком убедительны на фоне пропаганды травли, насилия и убийств, координируемой и распространяемой по всему миру в сети.

Предположение, что свободный рынок и добровольные действия корпораций якобы достаточны для защиты прав общества, не говоря уже о продвижении идеи общественного блага, кажется столь же наивным, если соотнести его с реальными последствиями монополизации публичной сферы в корыстных целях гигантскими компаниями. Все более абсолютистская антигосударственная трактовка Первой поправки, согласно которой (как постановил федеральный судья в 2023 г.) даже просьба правительства к частной компании остановить распространение вопиющей медицинской дезинформации в интернете считается незаконной, не позволяет и надеяться на возможность разумного регулирования. Чем больше рынок идей перемещается в онлайн, тем менее приемлемой становится идея оставить его форму и содержание на усмотрение группы жадных до прибыли капиталистов. Как ни крути, а американская юриспруденция в области свободы слова фактически загнала себя в угол.

Учитывая, что проблемы с высказываниями в интернете были в значительной степени порождены американскими компаниями, действовавшими согласно современным американским принципам, иной подход к свободе выражения мнений, издавна предпочитаемый в других культурах, сегодня кажется куда более пригодным для их преодоления. Еще в конце 1940-х гг., когда в США в целом разделяли этот альтернативный сбалансированный подход к свободе слова, Элеонора Рузвельт – неутомимый борец за гражданские права, вдова президента Франклина Рузвельта – возглавила работу над международной Всеобщей декларацией прав человека, которая была принята в 1948 г. недавно созданной Организацией Объединенных Наций. Статья 19 этого краткого документа гласила, что «каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное выражение их; это право включает свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений и свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ». Два последних положения декларации зафиксировали пределы этого и иных прав личности. Они не могли распространяться на какие-либо действия, противоречащие принципам ООН или направленные на уничтожение прав других. Более того, в соответствии с ними у каждого человека есть «обязанности перед обществом». Таким образом, любые индивидуальные права имели законные ограничения «в целях обеспечения должного признания и уважения прав и свобод других лиц и удовлетворения справедливых требований морали, общественного порядка и общего благосостояния в демократическом обществе». Помимо ясного утверждения мысли о том, что личные свободы всегда должны быть уравновешены правами других и принципами демократии, это определение включило в себя и самый передовой на тот момент аспект американской теории свободы слова – установку о том, что свобода слова означает не только право распространять информацию и идеи, но и право искать и получать их. На протяжении всей этой эпохи определения свободы печати и слова обычно трактовались широко, охватывая и «свободу информации» – то есть «обеспечение свободного потока правдивой и честной информации», как выразился один из делегатов ООН в 1946 г.

Всеобщая декларация не имела непосредственной юридической силы, но вскоре вдохновила создание другого документа, который такой силой обладал и который сегодня распространяется почти на 700 млн человек в 46 странах, – Европейской конвенции о правах человека 1950 г. Законы и суды стран Европы подчиняются этой хартии основных прав и верховной юрисдикции наднационального Европейского суда по правам человека.

Вдохновившись подходом Всеобщей декларации, авторы Европейской конвенции согласились с тем, что каждый имеет право на свободу выражения мнения, причем это право предполагает не только распространение информации и идей, но и их получение. Они также подчеркнули, что свобода слова «налагает обязанности и ответственность» и поэтому может ограничиваться законом, если ограничения «необходимы в демократическом обществе». Помимо вопросов национальной безопасности основанием этого является общественная безопасность, предотвращение беспорядков, «защита здоровья или нравственности», «авторитет и беспристрастность судебной власти» и «защита репутации или прав других лиц». Радиовещательные, телевизионные и кинематографические компании могут подлежать государственному лицензированию, а права любого выступающего должны всегда уравновешиваться его ответственностью перед обществом.

Этот общий подход, который не только уравновешивает свободы и обязанности, но и подчеркивает права других людей, различие между гражданами и корпорациями, а также первостепенную обязанность государства содействовать укреплению демократических ценностей, неизбежно создает куда более сложную картину, чем в Соединенных Штатах, – и не только потому, что законы о свободе слова и печати в европейских странах имеют значительные отличия. Внимательное отношение к контексту, охвату, намерениям и последствиям высказываний, а также к их содержанию, вместо простого максимального расширения прав говорящих, может приводить, на первый взгляд, к несовместимым или противоречивым решениям и наказаниям. Чем жестче законы о клевете, тем больше возможностей для злоупотреблений, особенно со стороны состоятельных истцов. Суровый запрет неуважения к суду может ослаблять общественный контроль за судопроизводством. Все это характерно для судебной практики в области свободы слова в Великобритании и других европейских странах. С юридической точки зрения, вместо все более четких и жестких правил, которые так превозносит современная американская система, европейский сбалансированный подход чаще дает лишь бесконечную череду дел, где судьи и суды вынуждены, руководствуясь здравым смыслом, ориентироваться на меняющиеся ценности общества по тем или иным вопросам. Но, возможно, это разумная плата за внимательное отношение к реальным целям и последствиям высказываний в многообразных демократических обществах.

Что еще важнее, сбалансированный подход позволяет выработать гораздо более убедительную стратегию в отношении проблем свободы слова, которые цифровая революция подняла на невиданный уровень, а также привлечь медиакорпорации к ответственности за их роль в усугублении этих проблем. В Европейском союзе начиная с 2024 г. законы о цифровых услугах и о цифровых рынках обязывают интернет-компании защищать пользователей и заботиться об общественном благе под угрозой миллиардных штрафов. Новые требования включают в себя активную борьбу с дезинформацией; обязательную прозрачность в отношении обращения с вызывающим конфликты контентом; новые процедуры маркировки и оперативного удаления незаконных или опасных материалов (в том числе государственной пропаганды и медицинской дезинформации); внешние и внутренние механизмы обжалования решений о модерации контента; ежегодный публичный аудит вредоносного контента и рисков, создаваемых платформой для общественных интересов; надежные системы предотвращения манипуляций; доступ исследователей к этим платформам; запрет рекламы, нацеленной на детей или на пользователей, не желающих делиться личными данными. Чем крупнее платформа и чем больше ее прибыль, тем строже юридические обязательства.

В Великобритании схожий по духу закон о безопасности в интернете 2023 г. возлагает на онлайн-платформы аналогичную обязанность заботы об обществе: они должны принимать активные меры по снижению рисков для пользователей, особенно детей, быть полностью прозрачными в процедурах модерации содержимого и ограничивать распространение вредоносного контента, например приводящего к расстройству пищевого поведения, популяризирующего женоненавистничество или антисемитизм.

По мнению критиков, эти законы далеки от совершенства. Как и в случае любого другого закона, их эффективность зависит от того, насколько последовательно они реализуются на практике. Как бы то ни было, они напоминают нам о сложности проблемы свободы слова и о том, что само это понятие имеет гораздо более долгую и богатую историю (даже в Соединенных Штатах), чем сухой редукционистский подход последних американских трактовок. Ведь речь идет не только о мерах в ответ на современную практику американских корпораций – эти законы продолжают и развивают целый ряд принципов, которые были центральными для нелибертарианской доктрины свободы слова на протяжении последних трех столетий. Их логика учитывает и уравновешивает права и выгоды говорящих, издателей и корпораций и их ответственность перед пользователями, аудиторией и обществом в целом. Они признают, что те, кто публикует высказывания и формирует общественный дискурс, должны нести ответственность за свои действия и их последствия для мира пропорционально своей власти. В целом такие законы исходят из того, что рынок идей должен служить общественному благу, а истине временами требуется защита от преднамеренной лжи; принимают во внимание, что содержание высказываний имеет значение, но их смысл всегда зависит от личности говорящего, аудитории и контекста. И, что куда важнее, они считают слова действием, которое может причинять вред как отдельным людям и группам, так и всему обществу. Оценка этих обстоятельств – задача весьма трудная, еще сложнее договориться о четких правилах, а тяжелее всего – последовательно добиваться их соблюдения. Но это, пожалуй, лучше, чем не замечать проблему вовсе и надеяться на положительный исход. Именно поэтому история свободы слова так важна. Чем богаче и глубже наше коллективное понимание того, как и почему в последние 300 лет мы осмысливали и защищали свободу слова, тем больше возможностей уберечь ее в будущем.