Снижение интереса американских судов, политиков и интеллектуалов в 1940–1960-х гг. к вопросам регулирования СМИ и переосмысление свободы печати в более эгалитарном ключе объяснялись не только внутренними процессами. Этот сдвиг был также обусловлен изменением международной обстановки – Второй мировой войной и последовавшей за ней холодной войной. Почти столетие, вплоть до 1940-х гг., на отношении американцев к свободе печати серьезно сказывалось влияние социалистических идей. После 1945 г. вызов, брошенный коммунизмом, продолжал воздействовать на американскую идеологию, но теперь уже в обратном направлении.
«В этот исторический час, – заявил президент Трумэн конгрессу весной 1947 г. в одном из первых выступлений в духе холодной войны, – перед каждым народом стоит выбор между двумя путями». Один – американский путь, который «гарантирует индивидуальную свободу, свободу слова и вероисповедания, свободу от политических притеснений». Второй, предупреждал он, «опирается на террор и репрессии, контролируемую прессу и радио… и подавление личных свобод». В последующие десятилетия центральная задача эпохи холодной войны – поддержка индивидуальной свободы выражения мнения и категорический отказ от всего, что напоминало коллективистские, «контролируемые» СМИ коммунистических обществ, – придала новый импульс узколибертарианским идеологиям свободы слова и сторонникам неограниченного капиталистического медиарынка, для которых (как выразился один промышленник) «свобода предпринимательства и свобода личности были лишь разными проявлениями одного и того же». Это означало отказ от всякой надежды на реформу коммерческой медиасистемы и углубление ее независимости от внешних ограничений. С этой точки зрения капиталистическая пресса была самой свободной, а значит, и самой лучшей. «Свободные люди имеют стойкий иммунитет к пропаганде», – заверял сограждан генеральный прокурор США в 1941 г. То обстоятельство, что американцы подвергаются «мощнейшей рекламной пропаганде всех видов», вовсе не подрывает их суждения, а лишь закаляет, хвастался он. Только «угнетенные и порабощенные» в других странах легко поддаются воздействию дезинформации.
Однако изначально этот новый энтузиазм по поводу неограниченной свободы выражения мнений не распространялся на коммунистические доктрины. В 1940 г., когда Коммунистическая партия США насчитывала около 75 000 членов, был принят новый закон об уголовной ответственности за «пропаганду… свержения или насильственного отстранения правительства Соединенных Штатов», принадлежность к любой группе, поощряющей подобные идеи, и даже за сговор (то есть разговоры) с другим лицом о такой пропаганде. Этот закон стал одной из юридических основ так называемой второй волны «красной угрозы» 1945–1958 гг., когда десятки тысяч американцев подверглись увольнениям, занесению в черные списки, арестам и прочим формам преследования по подозрению в «нелояльности» и «антиамериканской деятельности», например за членство в КП США. Многие из них в свою защиту ссылались на Первую поправку, но это не приносило результата. В 1951 г. Верховный суд постановил, что конституция никогда не вставала на сторону «злоупотребления свободой выражения мнений, которые цивилизованное общество вправе запрещать», а коммунисты вовлечены в «заговор… представляющий угрозу национальной безопасности». Однако шесть лет спустя, когда общественная тревога по поводу внутренней угрозы начала утихать, а четыре члена Верховного суда сменились, суд изменил свою позицию. Если ранее большинство судей видели в коммунистических идеях непосредственную угрозу, тогда как двое несогласных считали их бесплодной болтовней крошечной партии, которая давно отвергнута американскими избирателями, то к 1957 г. вторая точка зрения стала преобладающей. Главным критерием по-прежнему оставался общественный вред.
В иных аспектах – таких как судебная практика в отношении лжи, непристойности, клеветы и языка ненависти – американское видение свободы слова в 1940–1950-х гг. в целом оставалось схожим с подходами других западных стран и сводилось к балансу между свободой личности и угрозой нанесения вреда и нарушения общественного порядка. Однако послевоенные десятилетия также открыли простор для международного соперничества в сфере идеологий свободы слова. Что должна означать свобода выражения мнений в новом мировом порядке? В оккупированной Германии британцы инстинктивно вернулись к принципам, на которые они традиционно полагались в своих колониях. В Японии американские оккупанты поспешно навязали побежденной нации версию Первой поправки. На глобальном уровне формулирование международных правовых соглашений обнажило различия между американскими, западноевропейскими, коммунистическими и постколониальными представлениями о свободе слова. По целому ряду причин особым очагом напряженности стало отношение к расовой и религиозной ненависти. В их числе и чудовищный опыт недавней нацистской оккупации и Холокоста, приверженность коммунистических и постколониальных государств борьбе с фашизмом и расизмом, а также то щекотливое обстоятельство (которое широко эксплуатировалось идеологическими противниками США), что сама Америка – объявившая себя лидером международного движения за свободу и равенство – на деле оставалась глубоко расистской в своих законах и практике.
В период между 1946 и 1966 гг., во время разработки международных конвенций против геноцида, расовой дискриминации, а также по гражданским и политическим правам, Советский Союз и ряд других стран неизменно настаивали на необходимости запрета «распространения идей, основанных на расовом превосходстве или ненависти» в противовес более узкой трактовке – запрета исключительно «подстрекательства» и «действия», – которую обычно отстаивали американские дипломаты. В июне 1952 г. советский представитель в Комиссии по правам человека ООН едко заметил, что «законом штата Миссисипи запрещена пропаганда расового равенства; может быть, делегация США выступает против запрета пропаганды расовой ненависти, потому что разделяет такую точку зрения?». (Он также подверг критике «монополистическую прессу Соединенных Штатов, преследующую исключительно получение прибыли и продвигающую эгоистические интересы своих владельцев».) В ответ американский представитель с торжеством сослался на недавнее решение Верховного суда по делу Боарне, которое поддержало закон штата Иллинойс, запрещавший распространять материалы, «вызывающие ненависть и презрение к какой-либо группе по признаку расы или цвета кожи». На протяжении 1950-х и начала 1960-х гг., несмотря на расхождения во взглядах, международная позиция США постепенно склонялась к идеям регулирования языка ненависти.
Но затем позиция Америки резко изменилась. В серии решений 1960–1970-х гг. Верховный суд радикально пересмотрел свое толкование Первой поправки. Эта революция полностью перевернула юридические основы свободы выражения мнений в США: именно с этого момента американские представления о свободе слова окончательно приобрели исключительный характер, отличающийся от подходов остального мира. Одним из главных итогов стала фактическая отмена каких-либо ограничений на высказывания, транслирующие ненависть или дискриминацию. Сегодня американские нацисты, антисемиты, расисты и другие распространяющие групповую ненависть с успехом прикрываются Первой поправкой. Американские медиакомпании с гордостью придерживаются тех же принципов и экспортируют их по всему миру с вполне предсказуемыми последствиями. Ирония в том, что эта юридическая революция началась в 1960-х гг., когда судьи Верховного суда намеревались поддержать борьбу против расовой дискриминации и движение за гражданские права чернокожих американцев.
До этого момента американское законодательство, как и законодательство других стран, рассматривало клевету как очевидный вред. Верховный суд в решении по делу Боарне отмечал и неоднократно подтверждал в последующие годы: клевета никогда не подпадала под действие Первой поправки. Точное определение клеветы варьировало от штата к штату и, как правило, относилось к гражданским правонарушениям, а не уголовным преступлениям, однако любой американец имел право подать в суд, если считал, что ложные публикации нанесли ущерб его репутации. Новой проблемой, с которой столкнулся Верховный суд в 1962 г., стало то, что расистские судьи и присяжные на Юге с успехом использовали местные законы о клевете и огромные штрафы для разорения активистов движения за гражданские права и пресечения освещения их борьбы в национальной прессе.
В 1960 г. группа видных сторонников движения за гражданские права, назвавшая себя «Комитетом защиты Мартина Лютера Кинга и борьбы за свободу на Юге», разместила в газете The New York Times обращение с призывом к сбору средств, в котором подчеркивала жестокость полиции и властей Юга. Описание событий в этом обращении содержало фактические ошибки. Это позволило комиссару полиции столицы Алабамы Лестеру Салливану отсудить гигантскую компенсацию $500 000 у The New York Times и четырех местных чернокожих пасторов, соратников Мартина Лютера Кинга, чьи имена (без их ведома) фигурировали в обращении. Верховный суд штата единогласно поддержал этот вердикт. Другие алабамские расисты и сторонники сегрегации также обрушились на газету и выиграли крупные суммы. Даже журналист был привлечен к уголовной ответственности за клевету после того, как написал об этой кампании террора. К концу 1961 г. The New York Times грозили судебные иски на сумму свыше $6 млн. Издание было вынуждено полностью вывезти своих сотрудников из Алабамы, чтобы избежать дальнейших преследований и потенциального банкротства. Год спустя газета и пасторы обжаловали дело Салливана в Верховном суде США. Превращение в Алабаме законов о клевете в оружие, отмечали они, угрожает не только национальному движению за гражданские права, но и «праву на свободу слова и печати – основам нашей демократии». Если это не остановить, то расисты и сегрегационисты получат новое средство угнетения. Такая форма расового террора и притеснения, повторяющая происходившее недавно в нацистской Германии, примет еще более страшный и изощренный облик под прикрытием судебных исков о клевете.
До того момента Верховный суд неизменно отказывался рассматривать апелляции по делам о клевете. Однако в 1950-е гг. был вынесен целый ряд знаковых решений, направленных на защиту гражданских прав. Поэтому неудивительно, что он принял к рассмотрению это дело, единогласно отменил вынесенный ранее приговор и заявил, будто лишь продолжает следовать вековым прецедентам. На самом же деле под флагом защиты гражданских прав Верховный суд радикально изменил американскую доктрину свободы слова.
В соответствии с новым принципом, сформулированным в вердикте 1964 г., публичные должностные лица могли требовать защиты от клеветы лишь в случае, если у них были доказательства наличия злого умысла. Трое судей пошли еще дальше и провозгласили безусловное право на порочащие высказывания в адрес публичных лиц, если они намеренно лживы, однако даже наличие злого умысла было практически недоказуемым. Верховный суд объявил клевету субъективным ярлыком – с его точки зрения, главное, чтобы «дискуссия по общественным вопросам была свободной и максимально открытой, даже если она включает резкие и порой неприятно жесткие нападки на власть и государственных служащих». Иначе говоря, оскорбления, ложь и клевета являются неотъемлемой частью публичной жизни, они неразрывно связаны со свободой слова и не могут ограничиваться ни уголовным, ни гражданским правом. Ни стремление к истине, ни небрежность или безответственность издателя, ни реальный ущерб, причиненный публичному лицу ложью, не имеют значения – любой закон, который «сдерживает накал и ограничивает разнообразие публичной дискуссии», противоречит конституции.
И это было только начало. В период с 1964 по 1974 г. Верховный суд, помимо ужесточения требований к искам о клевете со стороны обычных граждан, расширил круг публичных лиц, которым была не положена защита от клеветы, лжи и оскорблений. Категория публичных должностных лиц постепенно превратилась в гораздо более широкое и размытое понятие «публичных фигур». Она включала частных лиц (певцов, спортсменов и т. д.), не связанных с публичной политикой, и даже случайных людей (например, травмированных жертв преступлений), которые получили известность против своей воли. В эпоху социальных сетей вопрос о том, где ныне проходят границы этой незащищенной категории публичных персон, остается открытым.
Дополнительной чертой либертарианской революции Верховного суда стал отказ от учета других видов вреда, прежде всего вреда, причиняемого различными формами того, что обычно называют языком ненависти, – выражением расовой, этнической или религиозной неприязни, распространением лживых утверждений о меньшинствах, призывами к дискриминации или насилию против них. Хотя Верховный суд никогда формально не отказывался от своего решения по делу Боарне, с 1969 г. он неоднократно отменял местные законы и указы, направленные против языка ненависти. Ссылаясь на Первую поправку, суд в числе прочего разрешил публичные выступления лидера ку-клукс-клана из Огайо, который призывал к мести евреям и неграм и их изгнанию из Америки; признал право американских нацистов промаршировать в полных регалиях по улицам городка в Иллинойсе, где было много евреев, переживших Холокост; оправдал группу жителей Миннесоты, которые установили горящий крест во дворе единственной чернокожей семьи в их районе. Последних осудили в соответствии с местным законом, запрещавшим свастику, горящие кресты и другие действия, порождающие «гнев, тревогу или неприязнь… по признаку расы, цвета кожи, взглядов, религии или пола», однако Верховный суд признал этот закон неконституционным.
При этом большинство членов суда пошло против почти столетней американской правовой традиции, вначале сформулированной в постановлении по делу Боарне, а позднее, в 1980-х и 1990-х гг., подкрепленной специальными мерами по защите от оскорбительных или унижающих высказываний на рабочих местах, в университетах и других учреждениях. Отклонив аргумент о том, что «защита общества от угрозы безопасности и порядку на почве предубеждений» является законной целью государства, оправдывающей ограничение языка ненависти, Верховный суд постепенно стал основывать толкование Первой поправки на двух совершенно иных принципах. Первый – догмат нейтральности к содержанию и взглядам. В Соединенных Штатах государственные органы обязаны обеспечивать свободное и полное выражение любых идей, независимо от того, насколько они явно ошибочны, омерзительны или социально опасны. Истина не имеет значения. Второй, связанный с ним принцип заключается в том, что потенциальные или даже реальные долгосрочные или краткосрочные последствия высказываний (и других форм выражения) не должны учитываться вообще. Можно годами публично прославлять убийство евреев, проповедовать неполноценность афроамериканцев или призывать к преследованию своих соседей-мусульман. Возможно, это не удастся сделать на рабочем месте, если высказывания будут признаны травлей или дискриминацией сотрудников. Но во всех других случаях по американским законам это не действия, а слова, и поэтому они никак не ограничиваются. Только если вы напрямую угрожаете конкретному человеку или сознательно подстрекаете других к немедленному противоправному действию, ваше высказывание может считаться преступлением. Все остальное защищается законом о свободе слова.
Это можно назвать доктриной «смирись и кричи в ответ», поскольку она включает в себя еще один, на первый взгляд предельно простой, но на деле сомнительный принцип. Он заключается в том, что единственным возможным средством борьбы с вредными, лживыми или иными опасными высказываниями являются высказывания противоположного характера. Побеждать должна истина – таков внутренний посыл. («Разоблачайте ложь и заблуждения путем дискуссии… Средство борьбы – ответные высказывания, а не вынужденное молчание», – сказал Брандейс в 1927 г.) Насколько оправданна эта вера, особенно с учетом реалий нашего абсолютно несовершенного рынка идей? Почему сознательных распространителей дезинформации следует вообще считать ответственными или поддающимися убеждению собеседниками? А как быть с сопутствующим ущербом – ведь кто-то всегда страдает от распространения лжи и ненависти? Какие группы наиболее уязвимы перед этими практическими последствиями? Как обычный гражданин должен ориентироваться и отличать правду от лжи в неограниченном потоке сомнительной и недостоверной информации? Что, если все это подорвет саму демократию? Согласно современной догме, подобные вопросы не подлежат рассмотрению.