Это подводит нас ко второй, не менее важной, но часто остающейся в тени истории проблеме: к тому, как американские комментаторы и политики XX в. воспринимали и пытались преодолеть очевидные изъяны медиарынка и его сомнительную роль в выявлении истины.

Еще в 1830-х гг. Алексис де Токвиль с одобрением высказывался о ситуации с газетами в Америке по сравнению с происходящим во Франции. Не потому, что там было больше свободы (он вообще не считал абсолютную свободу печати безусловным благом), а из-за децентрализованности прессы. По его словам, в Соединенных Штатах, в отличие от Европы, на журналистике нельзя было по-настоящему разбогатеть. Поэтому газеты выходили буквально повсюду и не ограничивались «несколькими влиятельными изданиями», как во Франции. В результате, несмотря на колоссальное влияние, которое периодическая печать в совокупности оказывала на американское общественное мнение, ею не могли централизованно управлять или использовать в чьих-то целях. Была ли такая оценка справедливой во времена Токвиля – большой вопрос, но спустя полвека она уже точно потеряла актуальность. Как и в «большинстве цивилизованных стран», так и в Америке, отмечал в 1879 г. один британский политик, «богатые управляют прессой, а пресса – страной».

В последующие десятилетия, несмотря на появление ряда успешных прогрессивных (специализирующихся на разоблачениях) изданий, массовая американская пресса становилась все более ориентированной на выгоду и индустриализированной. Все большее количество газет концентрировалось в руках ограниченного числа корпораций и синдикатов и становилось сильно зависящим от рекламы. Как отмечали многие наблюдатели в конце XIX – начале XX в., это все больше превращало новости в управляемый товар, содержание которого определялось в первую очередь интересами владельцев, а не общества в целом. Как указывал еще в 1910 г. выдающийся социолог Эдвард Росс, «надеяться, что газетный магнат будет в своей газете преследовать интересы истины и прогресса, столь же наивно, как и призывать фабриканта использовать свое имущество на благо общества, а не ради собственной выгоды». Это, в свою очередь, подрывало демократию, поскольку «владелец газеты формирует картину, которая определяет мнения, и если ему принадлежит целая сеть крупных газет, то он может фактически управлять общественным мнением – и публика даже не будет об этом догадываться!»[10].

Что можно сделать для исправления этой опасной ситуации? Поначалу некоторые критики полагали, что выход заключается в создании некоммерческих газет, финансируемых за счет пожертвований или подписки. Однако другие ставили под сомнение саму традиционную теорию свободы печати. Ведь вместо того, чтобы ограничиваться исключительно свободой авторов и издателей выражать свое мнение, разве не следовало задуматься и о праве общества на надлежащее информирование? В своих авторитетных исследованиях общественного мнения блестящий журналист и советник президента Уолтер Липпман указывал, что при всей сложности современного распространения и потребления новостей простые доктрины свободы слова Мильтона и Милля (а также, на его взгляд, современные мнения Холмса и Брандейса в Верховном суде) являются «вводящими в заблуждение – слишком слабыми и оторванными от реальности… чтобы защитить саму цель свободы, а именно создание здоровой среды, в которой человеческое здравомыслие и поиск истины могут наилучшим образом организовать жизнь общества». Поскольку главное – это формирование общественного мнения, «защита его источников – базовая проблема демократии. От этого зависит остальное». Так что основной вопрос заключался не в том, как определить свободу слова или выражения мнения, а в том, как гарантировать гражданам доступ к достоверной общественно значимой информации и знанию.

В 1930-е гг., на фоне экономической депрессии, активного проведения политики Нового курса и усиления диктаторских режимов по всей Европе, вопрос о взаимосвязи американских политических свобод и свободы печати стал крайне острым и широко обсуждаемым. Сам Рузвельт подчеркивал, что американский народ имеет законную «заинтересованность в свободе новостей, а также в сохранении свободы прессы». «Есть ли у нас свободная пресса?» – спросили в 1939 г. по национальному радио его министра внутренних дел Гарольда Икеса. Ответ был отрицательным: Икес привел свежие примеры вопиющей предвзятости. По его словам, американские газеты в большинстве своем были лишь рупором деловых интересов и ловко использовались для манипуляции общественным мнением и подрыва политического процесса. Вводить государственную цензуру никто не хотел, но ведь газеты – это крупная частная индустрия, обладающая огромным влиянием: почему ее деятельность должна освобождаться от регулирования во имя общественного блага?

Если верить опросам, большинство американцев с этим были согласны, как и журналисты и даже некоторые влиятельные издатели. Если прессу не регулировать, заявлял в 1937 г. бывшему президенту Герберту Гуверу медиамагнат Генри Люс, то «остается лишь надеяться на совесть. Но если вы в какой-то мере готовы положиться на совесть редакторов и издателей… почему бы тогда не полагаться и на совесть банкиров, промышленников, преподавателей и других?» В этом ключе между 1933 и 1942 гг. конгресс и администрация предпринимали попытки провести различные экономические реформы – запрещали сбивающую с толку рекламу, вводили регулирование цен, торговли и труда для медиакомпаний, инициировали антитрестовский процесс против монополистической практики телеграфной службы Associated Press.

Их усилия мало что дали. Как и многие другие американские предприниматели начала XX в., большинство владельцев газет и рекламодателей быстро убедились в том, что конституция гарантирует им абсолютную свободу от любого контроля со стороны государства. С 1920-х гг. новый акцент Верховного суда на защите свободы слова лишь укрепил их уверенность в этом праве. Когда в Миннесоте была закрыта ярая расистская и антисемитская газета на основании закона штата, запрещавшего «злонамеренные, скандальные и клеветнические» публикации, коалиция состоятельных консервативных издателей при поддержке Американского союза защиты гражданских свобод сумела убедить минимальное большинство членов Верховного суда в 1931 г., что этот закон противоречит Первой поправке. Вскоре после этого, столкнувшись с попытками в рамках Нового курса регулировать их деловую практику, представители медиаиндустрии перешли в наступление, трубя о том, что конституция освобождает прессу от любого регулирования, а предлагаемая реформа чужда Америке и вообще является предвестником тоталитарной цензуры.

После принятия в 1933 г. закона о восстановлении национальной промышленности, который требовал разработки кодексов деловой практики для каждой отрасли, охватывающих условия труда, ценообразования и т. п., Американская ассоциация издателей газет призвала своих членов бойкотировать его под тем предлогом, что он может «привести к цензуре или приблизить ее введение». Десятилетие спустя главный юрисконсульт ассоциации предупреждал, что антимонопольное регулирование Associated Press сделает американцев такими же несвободными, как и людей в нацистской Германии, поскольку в Америке, как и там, будет только «контролируемая государством пресса». Газеты, их владельцы, рекламная индустрия и близкие к ним структуры с энтузиазмом подхватили этот застарелый нарратив – пресса, дескать, вовсе не индустрия, а «общественный институт», имеющий «священный долг перед публикой». По их словам, настоящая угроза свободе печати исходит как раз от сторонников Нового курса, которые якобы расширяют сферу правительственной «пропаганды» и толкают страну к «безграничному подавлению», «цензуре», «предательству демократии» и «диктатуре». Все это было циничным или параноидальным вздором, но его бесконечное повторение постепенно изменило общепринятое понимание того, что значит свобода печати.

На протяжении 1940-х гг. прогрессивные аргументы продолжали оказывать заметное влияние на политические круги. В ряде решений федеральных судов и Верховного суда по делу о монополии Associated Press в 1943–1945 гг. высказывалась идея о том, что свобода печати должна включать коллективное, общественное право на достоверную информацию и разнообразие мнений (рузвельтовская «свобода новостей»), а не только право издателей действовать по своему усмотрению. Судьи также согласились с тем, что Первая поправка допускает возможность экономического регулирования прессы со стороны государства. Такое же мнение выражалось и в аналитических материалах, подготовленных знаковой Комиссией по свободе печати, финансируемой Генри Люсом и собравшей более десятка известных белых мыслителей Америки, которые с 1943 по 1947 г. обсуждали «свободу, функции и ответственность главных средств массовой коммуникации» в современном мире. В 1948 г. философ-правовед Александр Мейклджон в своей книге «Свобода слова и ее отношение к самоуправлению» утверждал, что существует принципиальное различие между высказыванием, преследующим исключительно частные цели, и высказываниями граждан, «нацеленными на общее благо». Только последние защищаются Первой поправкой, а не «вопиющее подчинение наших умов и воли», которым занимаются частные коммерческие СМИ под прикрытием свободы слова.

Однако, несмотря на интеллектуальную популярность этой идеи, авторитетный консенсус по поводу того, как именно определять свободу печати, так и не был достигнут. Это стало фатальной слабостью. Если взять вместе решения окружного и Верховного судов, то по делу Associated Press вынесли не менее семи разных заключений – три из них отвергали более широкое толкование свободы печати как включающей права общества в отношении частных корпораций, а остальные соглашались с такой трактовкой, но по разным основаниям. Комиссия по свободе печати тоже исходила из того, что традиционное понимание свободы печати как отсутствия государственного вмешательства слишком упрощенное и устарело в современных условиях и что теперь оно должно включать «право гражданина и общественные интересы», то есть означать не только «свободу для», но и «свободу от». Первый проект ее рекомендаций предусматривал «энергичное, постоянное вмешательство государства» ради недопущения появления монополий и обеспечения конкуренции, а также поддерживал усиление ответственности за преднамеренную публикацию лжи. Однако в итоге члены комиссии, опасаясь тоталитаризма, так и не пришли к согласию по каким-либо существенным практическим изменениям. Перечислив все причины, в результате которых СМИ превратились в «крупномасштабное предприятие, тесно связанное с финансовой системой и промышленностью», чьи интересы противоречат интересам демократической публики, члены комиссии в окончательном докладе ограничились лишь призывом к издателям проявлять больше ответственности перед обществом и считать это моральным, а не юридическим долгом.

Таким образом, в Америке рост осознания проблем капиталистической медиасистемы на протяжении XIX и начала XX в. в итоге привел к парадоксальному эффекту. В долгосрочной перспективе давление прогрессивной критики укрепило откровенно либертарианские, антипатерналистские теории и практики свободы слова. К 1950-м гг. корыстный и предвзятый характер СМИ стал восприниматься – даже их критиками – как неизбежное следствие свободы печати, а не как препятствие для нее. Все с большим успехом пропагандисты самих владельцев газет проповедовали простой, традиционный аргумент: свобода печати, равно как и Первая поправка, означает лишь отсутствие вмешательства государства. Все, что осталось от доводов об общественном благе, – это надежды, вдруг журналисты и издатели, как и прочие предприниматели, будут использовать свою власть «социально ответственно». С 1950-х гг. «социальная ответственность» превратилась в лозунг для школ журналистики и высокоморальных медиамагнатов.

«В Соединенных Штатах борьба за свободу печати», как объяснял в 1945 г. один из исследователей журналистики, «уже не сводится к отвоевыванию у правительства новых уступок. Она заключается в том, чтобы сделать свободу печати реальностью для обычного гражданина, не владеющего газетой, путем ограничения нарастающей монополии на это право со стороны все более узкого круга корпораций и частных лиц, которые, как владельцы, сегодня единственные реально пользуются свободой».

К 1960 г. эта интеллектуальная битва была в значительной мере проиграна. В последующие десятилетия левые американские мыслители, такие как Герберт Маркузе и Ноам Хомский, продолжали публиковать яркие критические статьи с анализом предвзятости и оглупляющего воздействия национальных средств массовой информации. Однако их работы уже не оказывали влияния на господствующее и судебное понимание свободы слова. Основное течение мысли повернуло в совершенно ином направлении: начинался американский либертарианский эксперимент.