Чем все это закончилось, известно. Не «самой широкой и прогрессивной» свободой слова за всю историю, как обещал Ленин, а глубокой несвободой, диктатурой коммунистической партии и ее аналогов в Советском Союзе, вассальных государствах Восточной Европы, множестве постколониальных стран повсюду, а сегодня прежде всего в материковом Китае, где действует самая изощренная из когда-либо существовавших систем цензуры. Это места, в которых инакомыслие считается тяжким преступлением.

«Гражданам Китайской Народной Республики, – гласит статья 35 действующей конституции, – гарантируется свобода слова [и] печати». Однако последующие статьи уточняют, что эти права строго ограничены: граждане обязаны «обеспечивать единство страны», «уважать принципы социальной этики» и отстаивать «честь и интересы Родины». Прежде всего, как гласит статья 51, «осуществление гражданами Китайской Народной Республики своих свобод и прав не должно наносить ущерба интересам государства, общества и коллектива». Именно Коммунистическая партия решает, какие взгляды может или не может выражать человек. На практике это означает, что все издательства находятся в собственности или под контролем государства, а редакторы тщательно фильтруют публикуемый контент. Пользователи интернета в значительной мере отрезаны от некитайских сайтов, активность которых подвергается жесткому мониторингу и цензуре – как автоматически (путем блокировки тысяч «чувствительных» ключевых слов и выражений, например «Тяньаньмэнь 1989»), так и руками миллионной армии невидимых цензоров, которые следят за высказываниями в интернете и удаляют недозволенное. Как и в случае предварительной цензуры, осуществляемой редакторами печатных и электронных изданий, эти постфактум-корректоры действуют по указаниям национальной сети цензурных бюро, находящейся в конечном счете под контролем партийного отдела пропаганды.

Налицо грандиозный исторический парадокс. Марксисты начинали с критики очевидных пороков капиталистической системы СМИ: подлинная свобода печати, на их взгляд, означала создание рынка идей, свободного от развращающего влияния денег. Однако, свергнув капитализм и полностью изменив экономику издательского дела, они в итоге пришли к оправданию более жесткой цензуры – главным образом на том основании, что даже в условиях социалистической диктатуры без нее не избежать возврата буржуазных доктрин, способных вновь развратить людей и ввести их в заблуждение. В 1921 г., когда другой большевистский лидер призвал Ленина восстановить свободу печати, тот ответил, что эта идея по своей сути «антипролетарская». «Лозунг "свобода печати" стал великим мировым девизом на исходе Средневековья, оставался таковым вплоть до XIX в., – объяснял он, – и по-прежнему жив за пределами России. Во всем мире, где есть капиталисты, свобода печати означает свободу скупать газеты, покупать журналистов, подкупать и фабриковать "общественное мнение" в интересах буржуазии». Поэтому, если восстановить ее в России, «свобода печати станет оружием в руках мировой буржуазии. Она не мертва, она жива. Она затаилась поблизости и наблюдает», готовая наброситься и раздавить революцию. «Мы не желаем совершать самоубийство и поэтому не сделаем этого».

Спустя столетие тот же самый параноидальный страх перед народным суждением продолжает определять медиаполитику Коммунистической партии Китая – и он лишь усилился после страшного предостережения в виде краха Советского Союза из-за ослабления цензуры в 1980-е гг. В апреле 2013 г., в начале очередной кампании подавления свободы выражения мнений, из Центрального комитета партии по стране была разослана секретная «Директива о текущем состоянии идеологической сферы» с целью борьбы с «западными антикитайскими силами и внутренними "диссидентами", активно пытающимися проникнуть в идеологическую сферу Китая и бросить вызов нашей основной идеологии». Среди важнейших идеологических опасностей в документе особо выделялась западная концепция свободы прессы. Подчеркивалось, что необходимо отвергнуть ее и твердо придерживаться «марксистской точки зрения на новости… [и] свободу печати», иначе в идеологию проникнут еще более разрушительные идеи:

Высшая цель пропаганды западного взгляда на средства массовой информации заключается в том, чтобы навязать принцип абстрактной и абсолютной свободы печати, выступить против руководящей роли партии в СМИ и пробить брешь, через которую сможет проникнуть враждебная идеология… Перед лицом таких угроз мы не должны терять бдительность и самоуспокаиваться.

Как граждане в таких обществах понимают свободу слова? В первые десятилетия существования Советского Союза даже инакомыслящие обсуждали ее преимущественно с классовой точки зрения. В 1921 г. одним из главных требований восставших матросов Кронштадта было «предоставление свободы слова и печати рабочим и крестьянам, анархистам и левым социалистическим партиям» – то есть речь шла о коллективном, а не индивидуальном праве. Примерно в то же время Гавриил Мясников, первый видный большевик, исключенный из партии, также выступал за свободу выражения мнений с позиции социальных групп (сначала он требовал этого для всех – «от монархистов до анархистов включительно», а позднее только для пролетариата, но не для буржуазии). В 1936 г. новая сталинская конституция помимо сохранения гарантии доступа народа к типографиям, бумаге и другим материалам добавляла, что каждый гражданин имеет право на свободу слова и печати, но «в соответствии с интересами трудящихся и с целью укрепления социалистического строя». Лишь немногие смельчаки попытались воспользоваться этим для критики властей, гораздо больше было тех, кто жаловался, будто такая формулировка отдает буржуазной идеей универсальных, личных, а не классовых прав, – чаще всего говорили, что только крестьяне и рабочие заслуживают свободы слова.

К 1960–1970-м гг. такой корпоративный подход стал отходить на второй план, но в традиционном советском понимании права человека по-прежнему были не чем-то неотъемлемым, а даром государства. Права человека воспринимались не как естественные или отдельные от государства, а частью социальной системы и сопровождались обязанностями перед коллективом.

В результате даже диссиденты того периода, выступавшие против цензуры и за расширение свободы выражения мнений, обосновывали свои требования совсем не так, как было принято в западной культуре. Когда в 1968 г. диссидент, физик Андрей Сахаров выделил три главные угрозы свободе мысли в Советском Союзе, он поставил подавление государством художественного и политического самовыражения в один ряд с «умышленным одурманиванием с помощью массовой культуры» и влиянием «трусливых, эгоистичных и мещанских идеологий». Главное его предложение заключалось в замене «безответственной и иррациональной цензуры» новым «специальным законом о печати и информации». Такой закон должен был «ясно и убедительно определить, что можно, а что нельзя печатать, возложить ответственность на компетентных лиц под общественным контролем», способствовать общественному прогрессу и «обеспечить материальные условия для свободы мысли». Сам Сахаров и другие также использовали самиздат для распространения своих идей. Вместо того чтобы требовать от государства создания условий для свободного самовыражения, они печатали тексты на пишущих машинках под копирку и подпольно распространяли их. Помимо призывов к обеспечению свободы слова как личного права они формулировали ее и как коллективную социальную практику, но в публичной сфере, находящейся вне контроля государства.

В целом, как бы они ни роптали на цензуру, серьезные писатели в коммунистических государствах обычно испытывали глубокое презрение к западной концепции свободы печати. «Литература в ГДР выполняет особую функцию, гораздо более важную, чем в западных странах, – объясняла журналисту в 1984 г. восточногерманская писательница-диссидентка Криста Вольф. – Я не знаю ни одной страны в мире, где не было бы идеологической или рыночной цензуры». Писательский труд, безусловно, везде связан с системными ограничениями: «свобода печати» – всего лишь эвфемизм для экономической цензуры, под гнетом которой находятся западные авторы. После падения коммунизма писатель Йон Эрпенбек отмечал, что при восточногерманском режиме он испытал на себе все формы государственного давления, но западная система оказалась хуже: «Нет такой формы цензуры, которая была бы столь разрушительной, столь губительной для личности и для литературы в целом, как жестокая рыночная цензура». Многие его соотечественники соглашались с этим: рыночная цензура не только губит качество литературы, она сильнее, навязчивее уничтожает человеческое достоинство.

Существуют очевидные параллели между теорией и практикой тоталитарного режима цензуры в XX и XXI вв., с одной стороны, и контролем над публичными высказываниями и публикациями в доиндустриальном мире – с другой. И одно и второе вело к ограничению свободы выражения мнений ради общественного блага, было авторитарным и противоположным современной западной модели свободы выражения мнений. Вместе с тем и то и другое ставит перед нами фундаментальный вопрос: как быть с истиной? Как ее защищать и продвигать? Легко не согласиться с тоталитарным ответом: партия решает, что является истиной, доводит ее до масс и подавляет возражения. Но этот вопрос остается важным, особенно в условиях все более фрагментированного западного рынка СМИ, которым движут жажда прибыли, краткосрочное внимание и партийные интересы. Кто из нас действительно верит, что Руперт Мердок, Илон Маск, Марк Цукерберг или хедж-фонд, владеющий местной газетой, ценят стремление к истине больше, чем собственные финансовые и политические интересы? А ведь именно эти люди в итоге оказывают наибольшее влияние на западный медиаландшафт и информационный рацион.

Идея о том, что журналисты и СМИ должны быть нейтральными проводниками истины, имеет долгую историю как риторический лозунг, но на практике это гораздо более позднее и хрупкое изобретение. Лишь в XX в. газеты и вещательные компании по всему миру начали формализовать свою ответственность перед обществом, институционализировать журналистскую подготовку, проверять факты, разделять редакционные и коммерческие решения, вводить другие протоколы, призванные обеспечить правдивое и объективное освещение событий. Конечно, даже тогда существовало противоречие между подобными устремлениями и зависимостью СМИ от рекламодателей, социальных и политических пристрастий владельцев и сотрудников, а также рыночной конкуренции. Сегодня, даже если какие-то формы этого идеала еще сохраняются, золотой век доинтернетовского представления о нейтральности, объективности и авторитете в СМИ, по сути, остался в прошлом.

Цифровая революция и появление новых корпоративных гигантов, таких как Google и Facebook, разрушили бизнес-модель, которая существовала в ту эпоху, переманив рекламодателей и фактически заставив прессу раздавать свои продукты почти бесплатно. Хуже того, приравняв все новости к некой универсальной «информации» безотносительно ее источника и обеспечив поток дешевых материалов, конкурирующих за внимание и влияние с традиционными изданиями, эти платформы уничтожили статус последних как авторитетных толкователей текущих событий и профессиональных арбитров истины. В мире, где новости и их интерпретация демократизировались и превратились в онлайн-хаос, а главные цифровые привратники не считают нужным бороться с ложью и дезинформацией, различать и сопоставлять факты стало еще сложнее, чем прежде.

Как и раньше, часть современной журналистики создает правдивую и качественную информацию о мире. Не все крупные новостные агентства ориентированы исключительно на прибыль. Во многих странах есть общественное телевидение и радио, и большинство государств регулируют частное владение средствами массовой информации хотя бы для того, чтобы не допустить появления монополий. Некоторые ведущие медиаорганизации вроде газеты The Guardian принадлежат некоммерческим фондам, оберегающим редакционную независимость и защищающим издания от коммерческого и политического давления. Газета Financial Times ныне находится в руках японской корпорации, которая сама организована как кооператив сотрудников. Даже приобретение медиахолдингов олигархами не всегда объясняется стремлением исключительно к прибыли или власти. Для некоторых лиц и семей управление местными или национальными информационными каналами, как минимум отчасти, является вопросом служения обществу. Например, нынешние миллиардеры, владеющие газетами Los Angeles Times и The Washington Post, вмешиваются в редакционную политику этих изданий – иногда неловко, иногда вызывая откровенное осуждение. Но приобретение этих брендов и готовность тратить большие деньги на их поддержку также свидетельствуют о признании ими публичной ценности независимой прессы.

Однако все это составляет лишь дорогой, небольшой и стремительно сокращающийся уголок рынка. Гораздо большая часть того, что сегодня называют печатными, телевизионными и онлайновыми новостями, представляет собой низкосортный мусор и откровенную дезинформацию. «Реальная оппозиция – это социальные сети, – признался после выборов 2016 г. политический советник Дональда Трампа Стив Бэннон, – и справиться с ними можно, лишь заполнив эту зону дерьмом». Эта тактика оказалась выигрышной и с тех пор не раз повторялась другими. Возникает вопрос, как в таких обстоятельствах наши безоговорочные апелляции к свободе слова и печати, формально применимые ко всем, реально защищают истину – и уж тем более способствуют ее торжеству? Или же – на деле – достигают обратного? Современные западные концепции свободы слова, с их акцентом на индивидуальных правах и относительным пренебрежением общественным благом и реалиями медиаландшафта, крайне плохо приспособлены к решению этой жизненно важной задачи.