В конце XIX – начале XX в. не только социалисты и коммунисты обращали внимание на эти проблемы. Многие ведущие европейские и американские ученые также критически относились к традиционной либеральной теории свободы печати. В частности, в Германии с ее менее либертарианской интеллектуальной и политической традицией ряд авторов с 1850-х гг. выступали против склонности англо-американских и французских теоретиков свободы слова игнорировать роль СМИ, допускать превосходство свободных рынков во всех сферах жизни и рассматривать свободу выражения мнений только как абстрактное право личности. Вместо этого они отдавали приоритет общественным интересам, фокусировались на материальных условиях, формирующих общественное мнение, и пытались осмыслить взаимосвязь между свободой выражения мнений и искажающими факторами информационного рынка.
Одним из таких мыслителей был влиятельный политолог Карл Книс, многочисленные публикации которого включали новаторскую монографию 1857 г. «Телеграф как способ коммуникации и рассуждения о средствах массовой информации в целом». В ней он описывал далекоидущие социальные и интеллектуальные последствия «всемирно-исторической революции в средствах коммуникации», свидетелем которой был, и сравнивал медиаландшафт своей эпохи с предыдущими историческими периодами. Коммуникация, утверждал Книс, является базовой потребностью человека, а современные технологии (пресса, железная дорога, телеграф) экспоненциально расширяют ее. Однако решающее значение имеет регулирование этих средств таким образом, чтобы они приносили пользу обществу в целом, а не только богатым и высокообразованным, а также чтобы журналисты серьезно относились к своей моральной ответственности за публичную информацию и формирование мнения.
Как и Книс, журналист, политик и профессор Альберт Шеффле был активным критиком социализма. Тем не менее он тоже признавал, что облик медиаландшафта в значительной степени определяется коммерческим давлением, которое по сути своей противоречит общественному благу. Было очевидно, что современные демократические общества нуждаются в правильно функционирующей публичной сфере и что газеты оказывают мощнейшее влияние на общественное мнение. Но в то же время пресса была явно продажной и деградировала, находясь в плену частных интересов. Прежде всего она принадлежала крупным корпорациям, банкам и акционерам, что в сочетании с погоней за прибылью от рекламы порождало манипулируемый, искусственный общественный дискурс. Чтобы смягчить эти проблемы без возвращения контроля или ограничения свободы выражения мнений, Шеффле предлагал ряд структурных реформ: передачу газет в руки государственных корпораций; создание кооперативных типографий, открытых для любого частного лица или организации; разделение прибыли с писателями и журналистами, ответственными за содержание публикаций; отделение рекламы от новостей. В 1910–1920-х гг. его протеже Карл Бюхер и ведущие социологи Фердинанд Тённис и Макс Вебер были среди тех, кто выдвигал схожие предложения для решения фундаментальной проблемы, то есть того, что в условиях капиталистической системы «газеты обращаются к общественным интересам лишь тогда, когда это не мешает издателям извлекать прибыль».
Все эти теоретики прекрасно понимали, что борются против двух гораздо более простых взглядов на отношения между СМИ и свободой выражения мнений. На одной стороне, как объяснял Книс в 1857 г., были приверженцы laissez-faire, особенно доминировавшие в Северной Америке, чьим единственным руководящим принципом была свобода личности и минимизация государственного вмешательства. Это вело их к наивному предположению, что «беспрепятственное преследование частных интересов автоматически, неизбежно ведет к реализации общего блага». На другом полюсе были социалисты, одержимые идеей достижения «равенства всех людей». Они утверждали, что «государственная власть должна упорядочивать все и что для свободного частного предпринимательства нет места». Книс был прав: социалистические теории XIX в. игнорировали индивидуальную свободу выражения мнений. Но в других аспектах их предложения по устранению перекосов коммерческого рынка совпадали с его собственными.
Как и Маркс, более поздние социалисты рассматривали свободу печати в качестве незаменимого инструмента массовой агитации и освобождения рабочего класса. Перед лицом капиталистической власти и антисоциалистических законов свобода печати для трудящихся является абсолютной необходимостью, писал великий европейский социалист Карл Каутский в своем манифесте 1891 г., который оставался доминирующей интерпретацией марксистской теории до Первой мировой войны. Борьба за свободу печати была настолько важна, что с любым, кто препятствует ей, даже непреднамеренно, «нужно бороться так же, как с признанными противниками пролетариата». В то же время социалисты продолжали искать решение вопроса о спасении рынка идей от искажения под влиянием капиталистической алчности. Помимо издания десятков местных и национальных газет социал-демократическая партия Каутского неоднократно рассматривала планы национализации или обобществления части коммерческих средств массовой информации, чтобы создать менее продажное и более справедливое поле для интеллектуального обмена. Но в итоге именно большевики в России, захватив власть в результате революции 1917 г., предприняли самые радикальные шаги по изменению конфигурации публичной сферы и переосмыслению идеи свободы печати.
Их лидер, Владимир Ильич Ульянов, плодовитый журналист подпольной прессы, писавший под псевдонимом Ленин, много лет размышлял над этим важнейшим вопросом. Находясь в эмиграции на рубеже веков и вдохновленный партией и манифестом Каутского, он опубликовал собственную брошюру «Что делать?» (1902), в которой рассматривал, как можно организовать подобное массовое социал-демократическое рабочее движение в России, несмотря на полное отсутствие в стране политической свободы и свободы печати. Хотя действовать приходилось в подполье, Ленин оптимистически считал, что восстание рабочих против самодержавия неизбежно и что даже в большей степени, чем в Западной Европе, ключом к его организации является «революционная газета».
К тому моменту, когда революция наконец свершилась полтора десятилетия спустя, ситуация в России кардинально изменилась. Осенью 1917 г. после отмены царской цензуры большевистская пресса вела ожесточенную борьбу против своих политических соперников в столице, Петрограде (бывшем Санкт-Петербурге). Для Ленина ликвидация господства лживой буржуазной прессы и переустройство медиаландшафта во благо общества по-прежнему оставались ключевой политической целью. Свобода печати в ее нынешнем виде, писал он в конце сентября, означает лишь «свободу для богачей систематически, неустанно, ежедневно, на страницах миллионов экземпляров газет, обманывать, развращать и одурачивать эксплуатируемые и угнетенные массы народа».
Через несколько часов после большевистского переворота 27 октября, уже закрыв многие оппозиционные газеты, Ленин издал знаменательный декрет по этому вопросу. Действия против «контрреволюционной прессы», говорилось в нем, вызвали обвинения в лицемерии, как будто «новая социалистическая власть нарушила фундаментальный принцип своей программы, посягнув на свободу печати». Но это неправда, поскольку настоящей свободы печати никогда еще не существовало:
То, что скрывается за этим либеральным фасадом, в действительности является свободой для имущих классов, захвативших львиную долю всей прессы, беспрепятственно отравлять умы и затемнять сознание масс. Каждому известно, что буржуазная пресса – одно из самых мощных орудий буржуазии. Особенно в критический момент, когда новая власть, власть рабочих и крестьян, только утверждается, нельзя оставлять это оружие целиком в руках врага, ибо оно не менее опасно, чем бомбы и пулеметы. Вот почему были приняты временные чрезвычайные меры против той желтой и зеленой прессы, которая готова утопить в потоке грязи и клеветы только что одержанную народом победу.
Таким образом, строго запрещалось «неподчинение», «подстрекательство» и «клеветническое искажение фактов» в печати.
Как только новый режим окрепнет, обещал Ленин, прессе «будет предоставлена полная свобода в пределах законной ответственности»: будущие законы о печати станут «самыми широкими и прогрессивными» из когда-либо существовавших. Но уже через несколько дней большевистские лидеры во главе с Лениным и Троцким пояснили, что подавление буржуазных газет и захват их типографий на самом деле были не чрезвычайной акцией по пресечению «попыток контрреволюции, а необходимой переходной мерой для установления нового режима, при котором общественное мнение не будет самовластно фабриковаться капиталистами, владеющими бумагой и типографиями». Возврата назад быть не могло:
Восстановление так называемой «свободы печати», то есть возвращение типографий и бумаги капиталистам – отравителям народного сознания, было бы недопустимой капитуляцией перед волей капитала, сдачей одной из важнейших позиций рабочей и крестьянской революции.
Это альтернативное видение подлинной свободы печати вскоре обрело практические очертания. В тот же день, 4 ноября, было принято постановление, в соответствии с которым все частные типографии и запасы бумаги конфисковывались и передавались в общее пользование, «чтобы партии и группы могли использовать технические средства печати сообразно с их реальной идеологической силой, то есть пропорционально числу сторонников». Вместо нечестного капиталистического рынка идей должен был появиться справедливый и равноправный рынок.
Три дня спустя дело дошло до другого существенного источника капиталистической власти и коррупции в СМИ – была национализирована реклама. В начале нового года появился Революционный трибунал печати с широкими полномочиями для борьбы с «преступлениями и действиями против народа, совершенными с использованием печати», такими как публикация «ложной или извращенной информации по общественным вопросам». В то же время, чтобы поддержать печатников, оставшихся без работы, а также для просвещения масс было учреждено Государственное издательство. В его обязанности входил выпуск большого количества учебников, бесплатных изданий классиков и великих произведений литературы, которые, согласно декрету, стали достоянием народа. В июле 1918 г. первая конституция новой Советской Республики закрепила это определение свободы слова:
В целях обеспечения свободы выражения мнений для трудящихся масс Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика упраздняет всякую зависимость печати от капитала, передает в руки рабочего класса и беднейшего крестьянства все технические и материальные средства для издания газет, брошюр, книг и т. д. и гарантирует их свободное распространение по стране.
Эта радикальная перестройка рынка идей вызвала огромное сопротивление не только со стороны тех, против кого она непосредственно была направлена, но и со стороны других революционных групп, с которыми большевики изначально делили власть, таких как меньшевики, левые и правые эсеры, и даже со стороны небольшой части ведущих большевиков, включая Николая Ивановича Дербышева, их собственного недавно назначенного комиссара по делам печати. В течение ноября и декабря 1917 г., когда в стране разворачивалась Гражданская война, эти несогласные осуждали декреты о печати и рекламе, пытались добиться их отмены, призывали к восстановлению свободы печати и в конце концов в знак протеста подали в отставку.
Их аргументы разделял и почитаемый писатель-социалист Максим Горький, давний сторонник большевиков, чья газета «Новая жизнь» была одной из немногих, которым позволили выходить, пока и ее не закрыли летом 1918 г. Прежде он критиковал капиталистические газеты как «клубок ядовитых змей, отравляющих и пугающих обывателя злобным шипением и обучающих его "свободе слова" или, точнее, свободе искажать правду, свободе клеветать». Но после большевистского переворота Горький неоднократно порицал Троцкого и Ленина за их деспотическое, возмутительное, «постыдное отношение к свободе слова», которое нанесет «большой вред делу революции». Сам Карл Каутский предупреждал в 1918 г., что большевистское переопределение свободы печати было не социалистической мерой, а просто диктатом со стороны небольшой группы экстремистов, которые не смогли прийти к власти демократическим путем.
Спорить с этим трудно. И все же это была практическая попытка решить проблемы владения СМИ, прибыли и общественного блага, над которыми социалисты к тому времени бились уже почти столетие. Именно поэтому 4 ноября 1917 г., спустя всего две недели после переворота, когда политика большевиков в отношении печати подвергалась жесткой критике в Центральном исполнительном комитете, несколько ораторов решительно поддержали ее. Конечно, «мы защищаем свободу печати», объяснял Варлам Аванесов,
…но это понятие должно быть отделено от старых мелкобуржуазных или буржуазных представлений о свободе. У новой власти хватило сил отменить частную собственность на землю, нарушив тем самым права помещиков, и было бы странно ожидать, что советская власть станет отстаивать устаревшие представления о свободе печати. Сначала нужно освободить газеты от капиталистического гнета, как освободили землю от помещиков, и только тогда мы сможем провозгласить новые социалистические законы и нормы, закрепляющие свободу, которая будет служить всему трудовому народу, а не одному лишь капиталу.
«Возврат к капиталистическому способу ведения дел» невозможен, соглашался Троцкий: почему тем, у кого есть деньги, должно быть позволено наводнять СМИ ложью, независимо от их народной поддержки? На этот вопрос существует только два ответа: «либо свобода для буржуазной прессы, либо конфискация бумаги и типографий для передачи их в руки рабочих и крестьян». «Мы движемся на всех парах к социализму, – уверенно заключал Ленин, – и поэтому, конечно, вводим нечто новое». Отныне свобода печати не будет означать просто «свободу скупать газетную бумагу и нанимать толпы писак». Нам необходимо «не дать капиталистам в одиночку пользоваться свободой печати и наводнять деревни своими дешевыми газетами. Мы должны перестать верить в то, что пресса, зависимая от капитала, может быть свободной. Это важный принципиальный вопрос».